Вернувшийся

Не от всего в этом мире можно загородиться, иногда слова-вода просачиваются сквозь малейшие щели и жгут хуже ядовитых змей.

— Только в храме голоса затихают. Без милости Пантеона тяжелее, хотя служба Отвергнутым тоже дарит тишину. Старшая жрица ворует для меня эликсиры, они помогают в те ночи, когда крики особенно громки. Но ятоллу раздирает на части. Огонь, Хеста. Я боюсь, что голосов станет больше, если не положить этому конец. Полагаю, что даже если я оглохну, с них станется звучать у меня в голове, и тогда мне останется лишь просить окружающих о милости избавить меня от нее…

Наступившее молчание было долгим и тяжелым.

Обоим приходилось держаться и справляться. Как будто заново.

— Ты спрашивала богов? — Раманд чувствовал, как в затылке поселяется тяжесть. Вот, к чему он был не готов, а не к хохоту Запретных над своею головой. Как же так получилось, что не только его муки преследуют.

— Спрашивала, — быстро ответила Яревена, — они не в ответе за людские проступки и за тех, кого ранило осколками.

Похоже на бессмертных. Они не разбираются в людских бедах, они лишь отвечают на молитвы. Не будут они от криков ее избавлять. Вобрала — неси. Такова, значит, судьба. Она у всех разная, и каждый сам за нее в ответе. Больше, чем имеется, сил не дается, а значит, все справедливо.

— Они сказали, что уже достаточно того, что, греясь возле их огней, мне даруется покой.

Яревена надменно скривила губы.

— А я же сама разрушила эту связь.

— Как? — Раманд знал, что получит ответы на все свои вопросы.

Он поднялся и подошел к ней, встал рядом, лицом к окну. Нужно видеть мир вокруг, чтобы не думать, будто он сузился до жутких воспоминаний и боли, застрявшей так глубоко.

Неугодная помолчала некоторое время, чтобы припомнить, с чего верно следует начать.

— Это история неподчинения. Обитал в городе один, не принадлежавший ни Домам, ни городскому совету, но обладавший силой, влиянием и деньгами, и мнивший себя господином. Он принес в жертву Чар-Овату сто быков, застил бессмертному глаза.

И решил, что ему все дозволено. Он стал брать в городе всякую, которую захочет. Захотел и меня, старшую жрицу. Во всеуслышание объявил, что заарканит меня или подкупом, или силой. Ему ведь ничего не страшно, он от самих богов откупился, — Яревена вспоминала, и ее трясло от гнева. — Я пришла в храм, я пришла к богу и рассказала ему обо всем. Я считала, что подобное заявление оскорбляет сам Пантеон.