Ключ от этой двери

Харвилл, я коснусь тебя, хорошо? Я хочу обнять тебя.

Он кивнул, и Аяна радостно и крепко обняла его, заехав по затылку колками кемандже.

– Вот чёрт, – хихикнула она, снова подстраивая её. – Катис, прости. Я не нарочно!

Он смеялся, глядя на неё.

– Я рад, что ты обрела равновесие, – сказал он, с улыбкой качая головой. – У тебя в глазах море.

– Это из-за карандаша Ригреты, – прыснула Аяна.

– Возможно, возможно, – сказал Харвилл, поправляя её волосы под металлическим обручем, скрытым капюшоном плаща.

– Ты опять пил? – жалобно свела брови Аяна.

– Зачем?

– До меня дошли слухи, что кое-то злоупотребляет тут полномочиями, – хмыкнул Харвилл, обильно распространяя запах хмельного. – Ничего. Я чуть-чуть. Стой вот тут.

Народ постепенно подтягивался на площадь. Харвилл с Кадиаром заглянули в фургон, осматривая всех, потом оправили друг на друге камзолы, и Харвилл натянул поглубже свой седой парик из овечьей шкуры. Ригрета выглянула из фургона, поправляя корсаж жёлтого платья, нашла взглядом Аяну и подмигнула ей.

Кадиар прошёлся по помосту туда-сюда, бренча на мендере и рассказывая о тяжёлой жизни бродячих актёров, переходя время от времени на жалостливые стишки, а потом поставил на помосте чашку.

Представление началось. Чамэ с поддельными усами уговаривала вздыхающую Ригрету бежать, Айол выставлял волосатые икры, поправляя парик с кудрями, а Харвилл суетился, предлагая ему лакомства и переживая за свою худобу, которая еле помещалась в тесный камзол. Кадиар бил в барабан, и Айол вбегал на сцену, тряся чёрной клокастой бородой.

– Коварная! – воскликнул он, грозно ткнув пальцем в Ригрету, и Аяна оцепенела. Как он смеет обвинять жену в измене, когда у него самого – побочное дитя?

Ригрета бросилась в угол сцены, и Кадиар ударил в барабан. Багровые язычки пламени танцевали перед глазами Аяны. Она сунула руку в карман, перехватывая поудобнее кемандже во второй руке, и обод бубна послушно и ухватисто подался ей прямо в руку.

Шаги её были легки, убийственно легки.

Она шла, не спеша наступая на шипящее багровое пламя, безжалостно раздавливая его подошвами своих синих туфелек, бубен неистово трясся, изгоняя своим оглушающим тревожным треском в бездну лейпона любую мимолётную мысль о спасении того, кто посмел изменить клятве, женившись и бросив её одну, с ребёнком, доведя до самого страшного, что может сделать человек, и каждый шаг был как удар часов, отмеряющих последние мгновения жизни того, кто причинил ей боль.