Улица Венеалме

Я мучилась и сгорала, а теперь ты тоже иди... и мучайся.

– За что? – простонал он, роняя штаны и хватая её за бедро. – Что мне надо было делать? Дуть в паруса, чтобы "Эйдемас" шёл быстрее?

– Хватит тискать меня! – Она с сожалением слегка оттолкнула его ладонью, под которой так быстро билось его сердце. – Ты должен мучиться, а не наслаждаться!

– Что же ты наделала, – сказал он, грустно одеваясь. – Ты оттолкнула мужа, в котором сама же воспламенила страсть. Это четвёртое твоё преступление. Ты будешь отвечать за все сразу или по очереди?

– М-м, а ты даёшь мне выбрать? – спросила Аяна, подбирая нижнее платье.

Он накинул безрукавку и вышел, очень внимательно и хитро посмотрев на неё.

Аяна накинула нижнее платье. Закрыла глаза и несколько раз вдохнула и выдохнула, провела рукой по шее, в тех местах, которых только что касались его губы. Он вернулся. И он успеет поговорить с Миратом, а потом вернётся сюда. Гелиэр не испугается и не будет мучиться... вернее, не будет мучиться в том смысле, который может ей навредить.

Она взбила волосы, распутывая пряди, спутанные в порыве страсти руками Конды, подошла ближе к свету, подбирая по дороге гребни, разбросанные по ковру, поправила отдёрнутую занавеску и замерла.

За стеклом балконной двери напротив стояла Айлери, как её отражение, как призрак, глядящий из далёкого зеркала в ночь полнолуния Габо, когда девушки гадают на свечах, призывая духов показать им будущее. Она стояла там, глядя вниз, на лестницу, ведущую в сад, и два стекла и расстояние не давали рассмотреть больше.

Аяна поспешно попятилась в комнату и отошла за занавеску, выдохнула, подождала немного, осторожно схватила шершавое полотнище и потянула его по гладкому карнизу, закрывая окно, потом опасливо проверила, не осталось ли щёлки, через которую видно комнату.

Ковёр жестким ворсом встречал её ступни, пока она шагала туда-сюда, погружённая в размышления. Она была неосторожна. Поддалась страсти, ослепившей её, а это опасно. В этом доме опасно закрывать глаза, хоть Арчелл и говорил ей обратное.

Конда вошёл, широко улыбаясь, с подносом в одной руке и с бутылкой в другой, и наклонился поставить всё на столик, но она уже летела к нему, не видя ничего вокруг, и он еле успел отдёрнуть руку от края серебряного подноса, чтобы не рассыпать то, что лежало на нём.