Журавлиный след

Говорили о том, кто что видел, кто что слышал, кто что помнил. Один говорил о том, как трезвон ветра ему рассказал о крестьянах, что сажали хлеб в мире, где петухи призывают солнце богомерзкими воплями. Другой поведал о том, как шелест иван-чая поделился тем, как крестьяне собирали хлеб в мире, где вурдалаки нуждаются в приглашении. Один красноречиво излагал басни о упавших звёздах, его перебивал другой, что делился увиденным рецептом пирога. Загудели, задрожали стены от сотни хриплых и ещё не успевших потерять звонкость молодости голосов, сливались в единый всюду проникающий звук.

Ветхой вереницей проносились старцы перед глазами полудницы. Кружили голову, туманили рассудок, пугали, завывали, лгали и кричали.

– Я видел небо перед грозой!

– Я видел туманы над болотами!

– Я видел улетающих на юг уток-перевёртышей!

– Я видел северных ветров!

– Я видел Великого Кура, что нёс в лапах царевича!

– Я видел, как бурая медведица тащила в берлогу свеженького жениха!

– Я видел стаю жирных хорей[П1] , что топтали утром траву!

– Я видел хлюпающихся в воде карасей!

– Я видел поющих на дубах котов!

Не знала Лана в какую сторону обернуться, к какому из голосов прислушаться, в чьих рассказах искать журавлиный след.

Мельтешила, разрывалась, веля старцам умолкнуть, приказывая говорить по одному и только о журавлях, а не о карасях или котах. Отвлекли её змеиные мужи, позволив милой-ненаглядной отстраниться от полуденного лезвия, увиться чешуйчатым узором, что прочнее заговорённой кольчуги. Такую лезвиями не взять, сквозь такую страху не пробиться.

Отшвырнула летавица полудницу колючим хвостом в сторону медного престола, разметала столы и скамьи, праздничные букеты и свадебные стяги, мужей и гостей. Лишь раз доводилось мшистому покрову и паутинной ветоши наблюдать, как беснуется хозяйка, тогда, когда её отверг куриный пастух, когда бросил в неё золотое яичко, веля проваливать из его курятника.

Извивалось, кольцевалось её гибкое тело. Скрежетали чешуйки, отбрасывая звёздные искры.

Успокаивали её старцы, успокаивали деды, предлагая спелого винограду и копченых мышей. Приходила в себя Лана, прикладывала к ушибленному лбу рукоятку, отчаянно желала напитаться солнечного света, услышать шелест трав, что вмиг напоят силой, что вмиг избавят от скорбей и обид.

Глазел на неё лис Иван, не зная то ли добить золотым подносом и выслужиться перед будущей женой, то ли на всякий случай не обзаводиться смутными долгами на будущие жизни.