Лети, перышко!

Он заключит союз, который никто прежде не заключал, и сразится с многим злом, защищая Ярунь. Но суждено тебе родить еще и дочь. Великой силой будет она обладать. Но недолго доведется ей прожить: совсем юной она отдаст свою жизнь этой земле и сердце ее разорвется на многие куски. Видят Боги, я не хотел говорить тебе эти слова, и не ведаю, как помочь.

Голос старого волхва дрогнул. Княгиня поначалу слушала его речь с улыбкой, гордо подняв голову. Теперь же она силилась задушить отчаянный крик, стиснула зубы, прикрыла рукой тяжелый живот, словно защищая от жестокого пророчества.

Сжала в ладони поясную подвеску-утицу, охранительницу женского семейного счастья.

Священный конь ласково ткнулся мордой в ее плечо.

* * *

— Началось! Началось, хвала Богам!

И тотчас княжеский терем стал напоминать муравейник, на который упала ветка. Живо послали за повитухой. Радимир приобнял княгиню и повел в баню, где заранее было все приготовлено к таинству родов. В бане уже суетилась Амелфа — сестра одного из княжеских дружинников, сызмальства верная подруга Веселицы, сама успевшая познать материнство: ее младшенькому, Белозору, как раз минуло одно лето.

Князь нежно поцеловал жену, осторожно развязал пояс на ее синей, как ясное небо, вышитой рубашке. Подоспела повитуха с мешочками трав. Князь пропустил женщин в баню, плотно закрыл дверь и сел на крыльцо, положив рядом свой добрый меч и ветку священного дуба — защиту от нечистых сил.

Через время, показавшееся истомившемуся в тревоге князю почти вечностью, а опытной повитухе — почти мгновением, раздался в бане пронзительный, полный жизни младенческий крик.

Вскоре Амелфа отворила дверь, и князь в два шага опустился на колени у широкой лавки, на которой полулежала его жена, уже переодетая в чистую рубаху. Расплетенные волосы окутывали ее золотистой волной. По щекам катились вперемешку пот и слезы. Но Веселица улыбалась, переводя взгляд с мужа на сына, которого ловко пеленала повитуха. Амелфа поднесла княгине кружку с чистой водой, отерла лицо влажной тряпицей.

— Вот, сокол мой ясный, вот и сыночек наш, — выговорила Веселица. — Все хорошо. Вели же устроить пир… и людям скажи… пусть радуются… и волхвы… пусть скажут свое слово…

Сказать, конечно, надо. Остромысл давеча поклялся ей молчать о последней части своего предсказания. Но про сына он говорил только хорошее, чего же тут таить?

— Как ты, лада моя?

Князь отвел влажную золотистую прядку с виска жены. Тихонько звякнули подвески-лунницы.