Змеиный брод

За частоколом три чёрные овцы щипали клевер. В полоске тени у колодца потягивалась кошка.

— Если у него бабка Шамай, это надолго. — Алтан взгромоздился на перекладину калитки и достал из кармана горсть семечек.

— Подождём.

Вита села на крыльцо. Прижалась плечом к нагретому за день камню. Опустила веки. Ей нужно было настроиться на то, что случится ночью: отпустить гнетущие мысли, вымести из головы Радана, отца и столичного доктора — оставить всё лишнее позади. На тропу идут без довеска — с чистой совестью и помыслами.

Она не верила в историю безымянного ургэма. В то, что он действительно сошёл с ума. Было что-то ещё... Другая правда, о которой теперь не узнать. От травника остались только склянки — в основном пустые — и зарубки на стене, напротив низкой кровати, по которым Вита часто пробегала пальцами, гадая, что они значат.

Боялась ли она чотгуров? Да.

Демоны из Нам-дора могли овладеть человеческим телом так же легко, как её «огонёк» — мёртвым зверем или глиной.

Каждый дух был особенным. В этом посланники иного мира не отличались от людей, среди которых встречались и покладистые, и завистливые, и не в меру жестокие.

Трактат «О даэвах», написанный прадедом Виты, Вида́ном Карду, был единственной вещью из дома, которую она хотела бы иметь при себе. Впрочем, она и так помнила его почти наизусть — до самой мелкой пометки на полях. И вот — замахнулась на создание «чувствующего».

Вите не нравилось думать, что от одиночества. Из отчаяния. У неё ведь были Алтан и его мудрый дед Номин, добродушный Саян, верный Кусака.

.. Она не чувствовала себя брошенной большую часть времени. Лишь зимними вечерами, когда метель обнимала город, её сгибала пополам тоска. В такие дни не хотелось вставать с постели — только спать и видеть сны. О рыжих подсолнухах, маленьких братьях и времени, когда всё было — будет? — хорошо.

«Мне жаль, что вы справляетесь со всем в одиночку...»

Она распахнула глаза. Должно быть, провалилась в дрёму: голос Никона прозвучал над ухом слишком отчётливо.

Жалость для Виты была сравнима с оплеухой.

Так её воспитали: в жилах Карду текла жгучая гордость, но иногда она застаивалась и сгустки превращались в гордыню.

Она провела пальцами по щеке, снимая нитку паутины и остатки сна. Образ Никона Ирия растаял в сумерках.

— Ещё нет? — спросила она хрипло у Алтана.

Тот качнул головой. Они с Саяном играли в кости, сидя на голой земле. Солнце тонуло за поворотом реки.

— Говорю же, бабка Шамай. Больше некому. — Он хрустнул яблоком.