Змеиный брод

Прежде чем закричать, она слышит, как наверху стихает смех.

***

Она перенесла вес на здоровую ногу и сделала маленький шаг. Прямо сейчас трость скорее мешала, нежели помогала, но оставить её Вита не могла. Камешки шуршали, падая вниз по склону; ветер пробирался за шиворот, охлаждая взмокшую спину.

Чтобы не слушать докучливую память, она считала вслух шаги:

— Восемь... Девять... — На выдохе, одними губами.

Ступив на ровную поверхность, Вита ещё несколько минут обнимала камень, прижимаясь щекой и благодаря за то, что не дал ей упасть.

— Баярла. И тебе спасибо, добрый отец. — Веточка на груди приятно кольнула пальцы.

...К полуночи она добралась до расселины. Луна стояла высоко. Ветер с живой стороны с воем врывался в узкий проход, но уже через несколько шагов отступал, словно натыкаясь на невидимый заслон. Пространство между скалами оказалось столь тесным, что, раздвинув локти, можно было упереться в стены. Выход из Костяного ущелья терялся во тьме. Звёздный свет не попадал в Нам-Дор.

Если у кого и получится вернуться, то только у неё, Вилетты Карду, достаточно безрассудной для того, чтобы рискнуть. Старый эсэм был прав: на вопрос «надо ли?» она тоже отвечала «да». Всегда. И особенно теперь, когда недуг, как выразился доктор, всё сильнее отравлял ей жизнь.

— Смотри, — прошептала Вита невидимому собеседнику, — у меня получится.

Тьма обняла её за плечи и сомкнулась вокруг плотным саваном.

***

— Смотри. — Он протягивает ей лист бумаги, на котором стоит двенадцать гербовых печатей.

— Да. — Она глядит не на приговор, а на отца, зная, что подпись Владана Карду росчерком пересекает соседние. — Думаешь, я настолько глупая?

Их разделяет чугунная дверь. Всего несколько прутьев решётки, которые не стали бы помехой, будь на стороне Виты слуги-даэвы. Но её лишили всего: украшений, фамильного медальона с портретом матери... даже одежды, выдав тюремную робу из некрашеного сукна, колючего, как репейные иглы.

— Ты не глупая, — произносит он раздельно, глядя на дочь сверху вниз, — и никогда не была.

Владан не хмурится, но тени лежат на тонко вылепленном лице с высоким лбом и узким подбородком. В свете масляных ламп серебрятся виски и первые седые нити в тёмной бороде.

— Ты безумна.

Она делает шаг назад, прижимая ладонь ко рту, будто её только что ударили наотмашь. В голубых глазах отца читается сожаление. Не жалость. Не забота. Разочарование.