Лета Триглава

Завитая в кольца борода лоснилась под мелким дождиком, отсвечивала медью.

– Не могу знать, – твердо ответил Хорс. – А клеветать не стану.

Люд негодующе зашумел, заулюлюкали скоморохи, выписывая над лобным местом замысловатые па. Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть ни насмешников, ни битого Хорса, но, закрыв, Беса видела другое – разбитую голову маменьки и окровавленную рубаху Младки. Она сжала пальцы в кулак.

– Горе Гаддашеву сыну, который пошел против воли матери! – громогласно возвестил волхв.

– Меч на десницу, призванную исцелять, но исказившую суть исцеления! И клеймо на грудь, где бьется черствое сердце отступника! Вот первое наказание Матери! Так говорю!

Толпа взревела, и Беса зажала ладонями уши, точно сквозь пелену наблюдая, как палач отщелкнул дверцы клети и потащил лекаря за опутавшие его цепи, как положил его десницу на каменное блюдо в лапах идола – плоское, пропитанное темными потеками, как взмахнул тесаком – он слишком долго взлетал ввысь и слишком долго опускался, так что Бесе стало тяжело смотреть, и гул толпы, сверлящий голову, походил на далекий раскат грома.

Долго – и все-таки слишком быстро для того, чтобы она успела даже вскрикнуть. Поднялся – и опустился, вгрызаясь в плоть и кости до самого основания. Пальцы судорожно сжались и застыли.

– Помилуй, Матерь! – Полада, дрожа, осенила себя кругом.

Из-под ладони Даньши выпорхнул огонек оморочня, взвился над головами, беспокойно бросаясь к лобному месту и обратно.

«Как же он теперь будет оперировать без руки?» – растерянно подумалось Бесе, и все прочие мысли выдуло налетевшим ветром.

Железный столб закачался, и волхв на нем – что муха на одуванчике, – качался вместе с ним. Небо разошлось, будто черный рот, и оттуда показался алый и тонкий язык. Извиваясь дождевым червем, подхватил отрубленную кисть Хорса. Над головами прокатился удовлетворенный утробный рев – то Великая Гаддаш наслаждалась жертвой.

– Клеймо! – прохрипел волхв. Глаза у него оказались выпученными, как у идола, с края губ стекала слюна – близость богини вгоняла в транс, и даже Беса почувствовала незримую вибрацию в воздухе.

Палач рванул халат на лекарской груди. На шнуре повис оберег – не гаддашев и не мехров, таких Беса не видела ни разу. Серебряный крест с прикрепленным к нему фигуркой.

Ахнула стоящая за Бесой баба. Кто-то взревел, осеняя себя охранным кругом.