Лета Триглава

И волхв, перегнувшись через железные прутья, завизжал:

– Отступник! Выползень-старовер! В острог! До выяснения!

Палач намотал на кулак цепочку и дернул, бросив оберег под ноги.

Гаддашев язык, корчась, втянулся в тучи. На головы люду хлынули потоки мутной воды, и не было ни грома, ни блиставиц – только ровный шум потока. Беса вмиг вымокла до нитки. Огонек Хвата зашипел и упал в подставленную ладонь черным угольком.

– Бежим! – на ухо крикнул Даньша и первым принялся протискиваться сквозь толпу.

– Идем! – Полада отступила тоже.

Беса мешкала, сжимая в кулаке уголек Хвата. Ей хотелось, чтобы Хорс заметил ее, встретился с ней взглядом. Но лекарь угрюмо глядел под ноги, где в грязи и крови поблескивал серебряный крест.

Глава 16. Великий черный волхв

– …и присуждается княжьим соизволением к смерти на колесе, поелику из-за зломыслия и лукавства причинил увечье, дабы извлечь людову соль до наступления кончины…

Зычный голос глашатая разносился над лобным местом. Собравшийся люд внимал, приоткрыв рты и осеняя себя охранными знаками.

– Великая княгиня, разве княжич не холодный был, когда его с постели поднимали? – тихо спросил тысяцкий. Вряд ли он сильно жалел приговоренного лекаря, но тяжелая думка из головы не выходила.

– Он и теперь не согрелся, – княгиня поджала губы, рассеянно трогая мокрые кудри Рогдая. – Видать, прочно лихо в сердечке засело. Так соколик?

Рогдай молчал. Глядел обесцвеченным взглядом вперед себя. На животе бугрился крестовидный, увитый нитками шрам.

– И все молчит, – вздохнула княгиня. – Что сделал с тобой, мое горюшко, этот злыдень? Вон, как осерчался Псоглавый Сварг, хлестнул огненной плетью, да все небушко разворотил. Ох, лихо…

Гладила Рогдая по плечам, спине. Княжич ласки сносил, не двигался, только порой шевелил белыми губами. Княгиня думала, молился, а на деле – повторял одно. Про хрустальные терема – небесные хоромы, про спящих богов и мир, однажды переломившийся посередке. О том спрашивали его великие китежские волхвы, окуривали травами, мазали колдовским зельем да кровью ягнят – только единожды поведал княжич, что видел на том свете, извергая слова, как воду, а после умолк и более не говорил.

С лобного места доносился людов гул. Кричал приговоренный лекарь, растянутый на колесе: кости ему уже переломили, хребет вывернули, да и оставили глядеть в треснутое небо. От непрерывно вспыхивающих блиставиц по всему терему ходили голубые сполохи.