Третий день зимы

- О том, как бы подчеркнуть свою прелесть? Имеются сочинения некой Плутонии Афродизиак "Шестьсот шестьдесят шесть рецептов божественной красоты", "Как увеличить свою..." Тьфу, нечисть, - монах сплюнул через плечо. - И ещё много в этом же духе. Многие дамы города знакомы с этими произведениями, каждый день приходят. Самый верхний этаж, справа от двери под потолком, рядом с окном. А есть трактат "Salkue Alkarinkwa": говорят, он был написан лесным народом, но после того, как...

- Нет-нет, - испуганно взмахнула руками Лиа, пока Клавдий не принялся перечислять ей все хранящиеся на верхних этажах труды.

- Может быть, в другой раз. Я хотела бы узнать что-нибудь... о Храме.

От этих слов монах преобразился. От добродушной услужливости не осталось и следа. Он словно раздулся ещё больше, навис над девушкой всем своим немалым весом и пророкотал:

- Служитель истинной веры, коим я являюсь, не станет держать у себя книг о демонах и их приспешниках. И ни один человек, если не хочет сойти за еретика, не должен интересоваться подобными вещами!

- Но я же знаю, что такая книга у вас есть! - воскликнула девушка.

- В Архивной Башне есть знания обо всём; не может быть, чтобы ни в одной книге не упоминалась главная тайна города!

- Не подвергай мои слова сомнению, девчонка, - бросил отец Клавдий, - я не для того посвящал жизнь служению вере, чтобы на старости лет брать на душу грех лжи.

- Прошу вас! - взмолилась Лиа. - От этого зависит жизнь человека! Я должна спасти его!

- Мне всё равно, зачем тебе эта книга, - сказал монах, отворачиваясь.

- Даже если бы она у меня была, я бы не позволил столь опасному знанию выйти за пределы этой башни.

- Значит, она всё-таки есть! - вскричала Лиа. - И ручаюсь, что не я первая прошу её у вас! Вы прекрасно знаете, святой отец, что каждый год в Храме погибает кто-то из горожан; вам известна причина этого и, возможно, даже способ справиться с напастью! Но вы не хотите ничего сделать! Интересно, что подумают жители города, если им сказать, что "служителя веры" ничуть не беспокоит их жизнь и их смерть?

- Мне совершенно безразлично, что они подумают, - устало вздохнул монах.

- Со мной ничего не сделают - хотя бы потому, что другого дурака, который согласился бы сидеть в темноте и пыли, присматривая за книгами, нигде не найдёшь. До мирской же славы мне дела нет. А теперь уходи: больше я ничего не скажу.

Лиа гордо вскинула голову - то ли для того, чтобы одарить монаха надменным взглядом, то ли затем, чтобы сдержать подступающие слёзы.