О чем поет вереск

– От принца Мэллина! – с поклоном объявил он и покинул зал в полной тишине.

– Да, – горько усмехнулся Мэллин на вопросительный взгляд Этайн, – я убийца. Но поневоле! Этот кабан, раненный стрелой какого-то доблестного ши, выбрал меня своей жертвой. Пришлось защищаться!

Мидир одобрительно кивнул брату, спрятав улыбку, и подал всем пример, положив себе исходящий соком большой кусок грудинки. Некоторое время все молчали, только хрустели кости на крепких волчьих зубах.

Первой, извинившись, встала из-за стола Этайн. Отошла рассмотреть гобелен с изображением битвы ши и фоморов.

Мидир незаметно разглядывал брата. Шею его украшал торквес с двумя волчьими головами, скалящимися друг на друга, витые браслеты охватывали предплечья, неизменные лохмы удерживала тиара. Всё то, что положено носить принцу Дома Волка и что Мэллин никогда не надевал. А ему фамильные знаки очень шли! Мидир не стал придираться к расстегнутому дублету и перевел взгляд на замершую перед гобеленом Этайн. Ей и правда было интересно.

Две армии, сошедшиеся в Битве двух стихий: одноглазый Балор против однорукого Нуаду.

Мидир прищурился, и картина ожесточенного сражения ожила под женской ладонью. Огромный фомор жег взглядом благих, пока Нуаду не выбил ему глаз – и тогда красный огонь перекинулся на обитателей моря. Фоморы скрылись под пенной волной – и все застыло. Этайн подошла к противоположному гобелену, дотронулась до вышивки – и свадебная процессия праматери-волчицы и отца-мага, рассыпая цветы и зерна, двинулась от одного холма к другому. Появился рогатый Кернуннос, одаряя истинно влюбленных… Эта живая картина длилась четверть часа, и Этайн завороженно смотрела, не двигаясь с места и, кажется, даже не моргая.

Советник кашлянул, отложил нож. Провел ладонью по идеально сидящему, наглухо застегнутому сюрко, из ворота и рукавов которого льдистое кружево выбивалось ровно на полдюйма. Не преминул поправить светлые локоны, пряча острые кончики ушей, и произнес мыслесловом:

– Благодарю, мой король, что не убили Кроука. Я уже приготовил для восточного рода петицию и образы проступков на случай его кончины.

– Алан, – осенило Мидира. – Почему не разобрался сам?

Сидящий в самом дальнем углу начальник замковой стражи словно проступил из полумрака.

– Я говорил с ним не раз. Без особого толка. Этот выскочка, то есть этот… наследник, из тех щенков, что разумеют только тогда, когда хозяин их тычет носом в лужу.

Советник не изменился в лице, но Мидиру показалось, в прищуре глаз мелькнула усмешка.