О чем поет вереск

– Я выпустил ее, чтобы Этайн осталась целой, – покачал головой, недовольный странным объяснением так же, как Мидир. – Понимаешь, брат, твое волшебство тянуло ее в одну сторону, тот Мидир – в другую! А тут еще и я! Человечка у нас потрясающая, но я люблю ее в целом виде! Кто-то должен был отпустить…

Брат отполз еще, почти скрываясь за подушками. Мидир не отводил взгляд, и Мэллин вздохнул еще горше:

– Кто-то должен!.. Но теперь ты вряд ли мне благодарен, – улегся калачиком вокруг подушки, сшитой Этайн.

– Да я сам собой недоволен! Ну Мидир, это нужно было сделать… А теперь она приходит ко мне! И ты приходишь. А я…

Мидир полюбовался на одеяльный кокон, подошел ближе, похлопал по нащупанному плечу.

– Я благодарен тебе намного больше, чем тебе кажется. – Брат не ответил, и Мидир тихонько вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

На следующий день Мэллин поднялся с постели, и теперь ни он, ни его кларсах не умолкали, развлекая обитателей Черного замка. Под его гулкими сводами звучали все песни мира.

Все-все, кроме одной. От просьбы Этайн спеть ту – давнюю, грустную и прекрасную – про любовь и обман, у Мидира захолодело сердце. Брат же ответил легко, что эту мелодию волшебные струны поют, когда захотят, ибо подобный накал страсти могут выдержать нечасто, и пообещал придумать новую.

Днем королева гуляла, прилежно высаживала что-то в саду, вышивала, кормила световых птиц, которые повадились вить гнезда в заросшей вереском беседке. Хранителю в руки не давалась.

Может, чувствовала, что старик лишился сил, может, не желала иметь дело с «ожившей клепсидрой». В лечебницу беременной хода не было, но лекаря волков она знала и обещала довериться, как придет срок.

Мидир проводил с женой все свободное время, а когда дела отвлекали его, с неохотой оставлял ее на Мэллина или Джареда. Вслед за Джаредом частенько появлялся и Алан, чей тихий приход Этайн замечала иногда раньше волчьего короля.

С исчезновением Лианны, Джилроя и Фордгалла в замке вновь остались лишь волки, а королева опять оказалась единственной женщиной.

Она часто проводила вечера в общем зале, стараясь добрым словом или улыбкой смягчить временное заточение детям Дома Волка.

Этайн не выказывала волнения явно, но роды приближались, и никакая магия не могла успокоить ее надолго. Иногда смотрела хризолитовым взором, словно видела насквозь, и как Мидир ни скрывал вину и беспокойство, ясно читала в его сердце и волновалась еще пуще.