Рыцарь Годимир и король всего Заречья

Немеют руки и ноги. Холод проникает, кажется, в сердце, а легкие напротив разгораются пожаром.

Уморить они его решили?

Душегубцы...

Воздух!

Сладкий, желанный.

— Будешь говорить?

— Пошел ты!

Вниз. Годимир едва успел вдохнуть.

Холод, чернота вокруг и удушье.

Удушье. Удушье. Удушье!

На это раз он не выдержал, начал дышать еще не покинув ледяную купель.

Поэтому, оказавшись наверху, зашелся в разрывающем легкие кашле.

— Не скажет, — почти весело проговорил Ярош. — Сдохнет, а не скажет. Плохо вы рыцарей знаете!

— Ах, так! — взвизгнул Сбылют.

— Щас... это... по-иному поспрошаем! Тяни его, мужики!

Осклизлые стенки колодца поползли вниз.

Господь милосердный, как же холодно!

Вот голова молодого человека появилась над краем сруба. Пегаш подхватил его, выдернул, как рыбу из полыньи, поставил рядом с собой.

Годимир не устоял — занемевшие ноги подломились, и он упал на колени.

На колени? Перед кметями?

Как ни туманилось сознание, рыцарь заставил себя упасть на бок. Уж лучше так.

— Подкову... это... кали! — распоряжался староста.

Кмети несмело забурчали, возражая.

— На себя я... это... грех беру! Сам перед Господом... это... отвечу. Ну!

— Ты того... Сбылют... — загудел Пегаш. — Мы ж не басурманы какие... Опять же — паныч. Хоть и дерьмовый, а все ж таки паныч.

Годимир глядел на поршни кметей и заставлял себя мыслить по-рыцарски. О чем должен благородный пан вспоминать в последние мгновения жизни? Конечно же, о прекрасной панне. Шарф Марлены из Стрешина в святыни не годился. Словинец попытался вспомнить белокурые локоны, косу цвета спелой пшеницы, ямочки на пухлых щеках воеводши из пограничной крепости, застывшей на круче по-над Оресой.

.. И не смог. Тогда, быть может, образ королевны Аделии? Как там пан Божидар говорил: «Брови соболиные, кожа белее молока...» Только почему же вместо белой кожи видит он перед собой веснушки, вздернутый нос, русую косу, до рыжины выгоревшую на солнце?

— Ладно! — продолжал вещать Сбылют. — Уговорили... это... мужики! Припалим Бирюка. Пущай паныч.

.. это... радуется!

Кмети затопали, зашумели. На это раз, скорее, одобрительно. Кто-то принялся раздувать костер. Едкий дым пополз низом по площади, завиваясь диковинным жемчужно-серым узором журавля.

— Ну, кметки, дайте только срок! — зарычал Ярош. — Ох, мало не покажется, елкина ковырялка!

— Молчи ужо! Говорун...

— Щас... это... все скажешь... И чо знал, и чо... это... позабыл...

«И что не знал никогда тоже», — подумал Годимир. Вскочить бы, порвать веревку и...