Весна надежды

Ендрек видел однажды, как расправлялся с укреплениями южного порубежного городища под названием Жорнище колдун-ренегат Мржек, а потому вполне мог представить, как проходил штурм. Только кочевники-аранки намеревались вволю пограбить, а те, кто явился с огнём и мечом Богорадовку, стремились устрашить. Городок сравняли с землёй. От домов остались груды битого кирпича да горелые деревяшки, заметённые всё тем же снегом. Улицы и переулки угадывались по закопчённым печным трубам, которые тянулись к небу, будто пальцы мертвецов.

Да так оно, собственно и было. Мёртвый город, город-покойник, город — славный воин, павший в неравном бою, но не отступивший.

Всё это Ендрек заметил и осознал за долю мгновения. Сердце его наполнилось болью и состраданием к людям, которых он не знал. Но у пана Войцека Шпары, ещё прошлой зимой служившего Богорадовским сотником, и у Хватана, урядника его сотни, здесь оставались друзья и родные.

Пан Войцек не застонал, не стал ругаться и проклинать зейцльбержцев, как поступили бы на его месте многие шляхтичи.

Он побелел лицом, сцепил зубы, отчего на щеках вздулись бугристые желваки, и ударил коня шпорами. Хватан отстал от него не больше, чем на половину конского корпуса.

— Ох, ты ж, ёлкина моталка, — пробормотал пан Бутля. — Погнали за ними, что ли?

Студиозус кивнул и они порысили следом за порубежниками. Лекса отстал, озираясь по сторонам. Ендрек знал, кого он выглядывает. Возвращаясь с юга по хоровскому тракту пару месяцев назад, отряд пана Шпары отбил у волчьей стаи маленького лешачка.

Леса прилужанские издавна давали приют этим тварям, которых кое-кто считал нечистью, но, если разобраться, лесовики с лешачихами, водяные с водяницами, полевики с поляницами и прочие существа не ворожили и не напускали порчу. Жили себе, кормились, спаривались, растили потомство так же, как волки и медведи, зубры и туры, вепри и дикие кони-тарпаны. А то, что напоминали обликом людей, только здоровенных, головы на две превосходящих самого высокого воина, волосатых и бессловесных — издревле люди говорили, мол, леший нем, но голосист, то есть поорать любит, но ни слова по-людски выговорить не в состоянии, — так на то есть промысел Господний.

Мало ли каких тварей Он создал и с какой целью выпустил в леса, моря, горы, реки? Зачем, скажем, нужна пичуга лесная — соловей, например? Услаждать прекрасным пением слух влюблённых полуночников? Вот уж вряд ли... А мотыльки или кузнечики? Зачем они нужны? Никто не знал, хотя предположения строились всякие.