Кровь на песке

К двадцати четырем годам уже возглавлял центурию Седьмого Легиона. Конечно, мой отец был непомерно горд мною до того самого дня, пока не скончался от неизвестной болезни. Ему было всего пятьдесят пять лет, но сейчас я даже немного рад, что он не дожил до тех дней, когда я покрыл нашу семью несмываемой грязью позора.

Мои мать и сестры, жена и дети – все они лишились права жить в столице, когда на площади судили двенадцать уцелевших в битве центурионов, судили за то, что нам удалось спастись. Злость, которую я испытал и испытываю до сих пор по отношению к Империи, родилась во мне в тот миг, когда я узнал, что мою жену, Кассандру, заставили от меня отречься.

Это значило многое: мои дети, Клио и Сервий, объявлялись незаконнорожденными, жена была обязана выйти замуж в течение года за другого гражданина Империи (в противном случае ее лишили бы жизни!), а сам я в высших кругах уже считался мертвым. Ярость, вскипевшая в моей душе в те мучительные минуты, отравила меня, но в то же время и придала совершенно нежданных, темных, остервенелых сил. Я словно бы родился заново или прозрел после долгих лет слепоты и тьмы; все мои клятвы показались мне вдруг грубыми и нелепыми шутками. Слова легатов, все эти годы призывавших нас неустанно служить Священной Империи, подарить ей свои жизни, предстали передо мной в совершенно новом свете.

Так я потерял свою Империю, утратил веру в нее, но вместе с тем обрел нечто гораздо более важное – увидел истинное лицо закона, лицо своего государства, лицо династии, что правила нами сотни лет.

От него смердело лицемерием.

3

На гладиаторской Арене все равны. Думаю, эти слова нужно было выдолбить в каменной плите у самого основания Арены, а лучше – выжечь на теле ее смотрителя, наместника Императора в Южном округе Квинта Аттиана. Наместник Аттиан всегда был человеком спокойным и рассудительным, однако это не мешало ему потакать зверствам, что происходили по ту сторону песчаной глади Арены. Условия, в которых бойцам доводилось жить – нет, существовать – оказались суровы даже для того, кто не раз прошел через жернова войны, прежде чем с абсолютным безразличием был выплюнут ими.

Когда я попал сюда в качестве нового бойца, со мною было еще одиннадцать центурионов. Каждый из них понес те же унижения, что и я; это сплотило нас, повязало одним общим праведным гневом. Однако хитрая система, ловко манипулирующая теми, кто мог возжелать ее краха, делала все, чтобы мы не нашли друг в друге столь нужной братской поддержки.