Летописи Белогорья. Ведун. Книга 2.

Его больше не знобило, наоборот, все его тело вмиг стало сухим и горячим, оно буквально дышало жаром, словно докрасна раскаленная печь, и даже от мокрых портов валил густой перегретый пар. «Может винца ему, горячего, поднести, пусть подлечится, - услышал Станислав над собою чей-то участливый голос, - как-никак, а недельный запой - штука серьезная, тут, не смотри, что молодой, а никакого здоровья не хватит»! При одной только мысли о выпивке Станислава вновь вывернуло наружу, прямо на палубу, какой-то вонючей, тягучей и горькой слизью.

«Ну, не принимает душа и не надо, - все также беззлобно пробормотал над ним невидимый доброхот, - нам же больше достанется. На вот, милок, возьми, переоденься, да прибери за собой», и на палубные доски, возле самого его носа, шлепнулась мокрая ветошь, а рядом с ней легли грубые, беленые порты и рубаха.

Так Станислав, - выпускник «Школы защиты» при «Храме Единого», сын и наследник главы «Черноморской Торговой Гильдии» - Вадима Удатного, начал жить и служить в новом, холопском, звании.

Станислав кое-как оделся и, по-прежнему, ничего не видя и не слыша вокруг, потащил свое избитое тело к тому единственному месту, которое было известно ему на этом суденышке. Это был небольшой, закрытый крышкой, палубный проем, устроенный в носовой части ладьи, чуть поодаль от резной головы, служивший для хранения парусов, канатов и прочего снаряжения, необходимого в дальнем походе. Они, вместе с Нифонтом, с самого начала облюбовали его для своих попоек, так что теперь это место он мог бы найти даже с закрытыми глазами.

Размеры проема не позволяли устроиться, вытянувшись во весь рост, но страдальцу этого было и не нужно, ведь он все равно, при всем своем желании, не смог бы, ни прилечь, ни прислониться, потому что, даже при малейшем касании, его истерзанная плоть сразу же взрывалась сотнями раскаленных игл. Даже простое прикосновение разношенной, и уже не раз стираной, льняной рубахи, вызывало неприятное, раздражающее жжение.

Его никто более не беспокоил, сам же страдалец хотел только одного – поскорее забыться, закрыться от этого мира. Днем было еще тепло и терпимо, но к вечеру с реки потянуло промозглой сыростью и ладью накрыло густым вязким туманом. Похолодало. Вокруг новоиспеченного холопа было полно ветоши и парусины, но для того, чтобы хоть немного согреться, нужно было в нее завернуться, - а это для его исхлестанной плоти было сродни пытке каленым железом.