Вечный колокол

Отец снял шапку, отряхнул сапоги друг о друга и прошел в дом, расстегивая полушубок.

– Здоро́во, сын.

– Здоро́во, бать. Ты б разделся, у нас жарко.

– Это я по привычке. К больному приходишь – сначала взглянуть, а уж потом…

– Да ты никак к больному приехал? А я думал…

– К больному, к больному, – отец кинул полушубок на стол. – Вчера мимо нас в Ладогу ехал один мой товарищ, он и рассказал, что ты сверху упал и сильно обжегся, а тебя обвиняют в смерти ученика и тащат в суд.

– Быстро до вас наши слухи доходят, – усмехнулся Млад.

– Это из-за войны. Сейчас часто в Ладогу гонцы едут, каждый день почти. Один из них моим бывшим больным оказался. А у него в университете сын учится. Так что ничего странного, что он ко мне заехал.

– И ты все бросил и помчался ко мне? – удивился Млад.

– Знаешь, Лютик… Неспокойно мне почему-то было. И без того неспокойно было, а после его рассказа я и вовсе голову потерял. До вечера промаялся, а потом плюнул, запряг сани и поехал. Маме я не сказал ничего.

– Да со мной все хорошо, бать.

Здесь врачей – пруд пруди.

– Может быть. Но пока я тебя не посмотрю, в это не поверю. Врачи – врачами, а я волхв-целитель. Неужели собственного сына на ноги не поставлю? И выглядишь ты плохо. Болят ожоги-то?

– Болят. Говорят, долго еще болеть будут.

– Это мы поправим. Я и тра́вы привез, и мази. Да и без них кое-что могу. Давай-ка размотаем тряпки-то…

Млад сморщился:

– Только что перевязывали, двух часов не прошло. Давай лучше попьем медку. Расскажешь мне, как вы живете.

– Нет уж, – отец улыбнулся, – это ты мне расскажешь, как такое с тобой приключилось. И после того, как я сам тебя перевяжу. И не хнычь.

Отец разматывал повязки ловко, рука у него была твердая: он так быстро сорвал пропитанную мазью салфетку, что Млад даже не успел испугаться и опоздал закричать, но на глаза навернулись слезы и крупными частыми каплями потекли по щекам.

– Ничего, ничего… – кивнул отец, хлопая его по коленке, – так лучше. Я знаю.

Он долго разглядывал мокрый ожог с лопнувшими волдырями, пожимал плечами и даже пригибался, почти вплотную поднося больную руку к носу.

Как вдруг лицо его изменилось. Он нагнулся и поднял желтую от сукровицы тряпицу, которую до этого отбросил на пол. Смотрел на нее, нюхал, скреб пальцем, а потом спросил, коротко и зло:

– Кто тебя перевязывает?

– Дана… – недоуменно и обиженно ответил Млад.

– Дана? – брови отца поползли вверх. – Ты же говорил что-то про врачей?

– Ну да… они тоже иногда приходят.