Священный клинок бессмертных

Узнав, что мы им недовольны – а он был тем еще извращенцем! – взял и испарился. Вот так вот.

– И в чем заключались его извращения?

– Увечил тела. Кишки выпускал и так далее. Всякие гнусности. Хоть и способный, но вот с башкой беда. Еще хуже, чем у Бобра.

– Как его звали?

– О, это я хорошо помню! Бааци, вот как.

– И вы его нашли?

– Нет. Пока нет. И вот что я тебе скажу, низший! Помни о двух вещах! Первое: уважай свою жертву, кем бы она ни была, ибо Ии благословенный рад всем. Второе: единожды вступив на этот путь, ты с него никогда не свернешь.

До самой смерти. От братства не уйти. Запомни это, низший, запомни хорошенько.

– А если этот Бааци умер? Где-нибудь в тишине, дома, своей смертью.

– Нет, не умер.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю, что он жив. Просто знаю.

Тимьян промолчал. Он попытался восстановить в памяти, как они оказались здесь, в темноте. В очередной кишке, ведущей, надо думать, прямо в ямы скорби.

Тимьян плохо помнил. Период времени после боя прошел как в тумане. Он стоял, тупо глядя то на лежавшую у его ног Кветку, залитую кровью, то на бледу, которую он всё так же сжимал обоими руками.

Ему казалось, что клинок испачкан и хотелось вытереть его, но обо что? О свой хитон? Нет, нельзя пачкать себя, а то как он будет выглядеть? В какой-то момент хотелось зашвырнуть бледу подальше, но учитель будет недоволен.

Потом учитель велел ему идти за собой. Он пошел. И всё. Рев трибун превратился в глухой монотонный гул, чьи-то лица назойливо мельтешили перед его затуманенным взором.

Единственное, что запомнилось – стена, на ней кусочек дерева с фрагментом орнамента. За грудой камней скрывалась дверь. Ее намеренно загромоздили? Ведь у входа в каждую пещеру стоял охранник и тренога с чашей, в которой горел огонь. Кроме одной, заваленной камнями. Мелькнула мысль: «Нам туда! Нам туда и надо!» Он даже хотел закричать, но подумал, к чему? Плевать.

Из тумана выплыло лицо Вурко. Диагетик смотрел на них со смесью страха и злобы. «Хоть бы вы сдохли там, в ямах скорби», – читалось на его лице.

Кусочек дерева, почти черного. Древняя дверь, помнившая, быть может, пророка Хуртина.

Думпыт, склонившись к нему, что-то прошептал на ухо. Он не помнил что именно, единственно, капитан при этом дышал в ухо так, что оно зачесалось.

И теперь они шли, опираясь о стены, то и дело натыкаясь на что-то, что показалось им деревянными ящиками, пока не поняли, что это были колья, острием направленные в сторону куда они направлялись.

Под ногами хрустели кости.