След Охотника

Барчук был то ли пьян, то ли под такими сильными травами, что мутили разум, чтобы заглушить боль. — От таких интереснее всего по кусочку отщипывать. Приколоть булавками и вышивать по живому.

— Попробуй, — сорвался Кэйсар. — Я потом из тебя печень достану и при тебе поджарю. И тебе скормлю!

— Твой друг просто кладезь идей, — улыбнулся собеседник, не оборачиваясь в его сторону, продолжал изучать Глейна. — Но ты совсем не такой, как там… в халупе. Конечно, с Охотником тоже играть интересно, я даже думаю, что я бы кожу снял вместе с твоим крестом, но все же… Это как показать что-то сладкое, но съесть самому.

Давай так, пока ты будешь играть снова того напуганного мальчика, я не трону твоих друзей.

— Глейн! — залаял Кэйсар. — Глейн, только посмей!

— Я не собираюсь тебе потакать, даже чтобы спасти кого-то, — спокойно отозвался Охотник. — Прежде всего потому, что я тебе не верю. А уже потом потому, что тебе лучше все равно начать с меня. Иначе, когда я отсюда выберусь, больно сделаю уже я тебе.

— Очень будет интересно на это посмотреть, — задорно отозвался барчук, поднялся, отряхнул халат и случайно задел ткань обрубком руки.

Его тут же скрутило от боли, но он быстро успокоился. Засмеялся глухо, словно закашлял. — Я подготовлю свою комнату. Нас ждет очень интересный вечер.

Кэйсар послушно дождался, когда барчук уйдет. Слуг за людей оборотень больше не считал, вцепился в прутья до скрипа, прорычал:

— Глейн! Какого хрена ты сидишь?! Я могу прутья выломать! Я могу тут всех перегрызть! Они против тебя, какие они безвинные?

— Кэйсар, — негромко окликнул Луц, как ребенок потянул его за полу плаща, оборотень отмахнулся.

— Да если он только сунется сюда снова!.. Если он снова тебя глазами расчленять будет!..

— Замолчи, — негромко скомандовал Глейн. — И жди. Я не позволю сделать больно себе или вам. Но наберись терпения.

***

Отец вошел в комнату, когда последний оставшийся сын сам растапливал камин. На столике рядом лежала горка всевозможных железных изделий разных форм: блестящие иголки, покрывшиеся налетом светлые гири, щипцы.

— Я понимаю твою злобу от смерти брата, могу понять твою боль, но погоди, — начал отец, разглядывая инструменты так, словно разговаривал с ними, — связываться с церковью и Охотником чревато. Выбрось его из замка, отыграйся на его слугах.

— Пап, ты что, не видел его? Слуги — лохматый брехливый пес и безответный медведь. Слышал голоса? У обоих глухой, у Охотника звонкий, мелодичный. И лицо страдальца. Светлая тонкая кожа.