Кровь достойных: Бастион Восточный

– Да как он смеет? Это мой долг! Я… это я должна была помочь им! Он хочет унизить меня ещё больше?! Сначала спас от Кого, потом прикончил его вместо тебя, Лекс! А теперь хочет украсть у нас честь защищать людей от Скверны? Да как он посмел?! Я, по его мнению, кто?! Девчонка, которую надо спасать? Ну я ему устрою! Я… – Тут Джулия резко побледнела и оперлась на руку. Встревоженный рыцарь сделал шаг к кровати, но сознание уже покинуло девушку. Повалившись на край постели, она отключилась.

Замерев на полушаге, Лекс расплылся в улыбке.

Командир действительно напоминала ему дочь: такая же глупышка. Так взъелась на беднягу-охотника, что потеряла сознание от слабости. Ну не дурочка?

***

А далеко от бастиона Восточный и мило беседующих товарищей по службе, в тёмном, затхлом проходе, прорытом культистами под старой заброшенной усадьбой, сидел человек. Его ноги были скрещены, а руки покоились на коленях. Мерное дыхание едва тревожило грудь плавно поднимающуюся и опадающую в такт с биением сердца. Глаза человека были закрыты, а жуткий шрам, пересекающий половину лица, – холоден и сух, хотя вся одежда и волосы промокли от крови.

Этого странного человека звали Верус, и ему снился сон. Видение, что не раз и не два возвращалось ночами, сегодня было особенно ярким. Он словно вернулся туда. Вновь взошёл на пьедестал, вновь увидел взметнувшиеся в последний раз огненно-рыжие локоны любимой и занесённую для удара руку. Ему снился сон, и он был спокоен. Вор, забравший её, нанёс удар так же, как и всегда.

Острая боль, прокатившаяся по лицу и проникшая глубоко внутрь, пронзила сознание – миг, когда он просыпался в поту, но сегодня лишь медленно открыл глаза.

Память, видения, сны и явь – всё перемешалось в голове, но Верус не чувствовал себя потерянным или сломленным. Жалость к себе давно была выжжена яростью и желанием отомстить. Верус смотрел во тьму перед собой. Шли секунды, зрение постепенно привыкало к темноте, пока наконец ему не удалось разглядеть собственные ноги.

– Хм… – буркнул он, удивлённый странной позой, в которой сидел.

Всё тело ломило, кости болели, а мышцы едва не вопили от перенапряжения. Но ярче всего пылала грудь. Жуткая, раздирающая нервы боль терзала рёбра. На миг Верусу почудилось, что он всё ещё лежит на холодном и липком от крови камне, а тесак ублюдка в робе торчит из груди, но нет. Всё это в прошлом. В другой главе его жизни.

Коснувшись свежей раны, Верус нащупал кровавую корку и комок грубо зарубцевавшейся кожи.