Apocalepticon

У местных аборигенов существовало собственное название для их дома – Лагур Тикон, голова, одетая в зеленый покров, но кто были они, чтобы понимать в названиях больше, чем Картограф?), на которую он затратил около десяти лет бесконечных странствий по месту своего недобровольного заключения. Карта. 

Он обрисовывал ее неспешно, наслаждаясь каждым мгновением, каждым моментом, каждым мигом своего триумфа. Фантомные боли внутри пустой грудной клетки заставляли его вновь и вновь поднимать и опускать нижнюю челюсть, имитируя прерывающееся дыхание.

 

И все же, этим секундам суждено было пройти, и вот последний лист, изображающий небольшой участок гор, а точнее, маленькое плато с эскизом покосившегося строения, опустился на положенное ему место на земле. Закрепив его камнями и удостоверившись, что они не закрывают какие-либо условные знаки, Картограф поднялся на ноги, чтобы окинуть одним взглядом своих безжизненных глазниц  весь свой труд целиком. 

Перед ним, во всей своей точности, лежала Карта всего острова, настолько подробная, насколько это вообще было возможно.

Разумеется, всегда существовал шанс, что аборигены могут сменить место своей деревни, сделав тем самым некоторые из значков, изображающих круглые домики с крышей из листьев, неправильными в своей расположенности. Нанесенные ареалы обитания могли сместиться, отмеченные пещеры могли обрушиться, но на данный момент, который вполне мог растянуться на несколько недель или даже месяцев, Карта была непогрешимой.  

Каждый новый сантиметр полотна заставлял его вспоминать изображенный на нем географический объект: вновь спускаться под землю, взбираться на самую высокую гору острова (он назвал ее гора «Самая высокая точка острова»), прятаться в кустах, чтобы не растерять все собранные ингредиенты для красок и полотен в драке с особо крупным зверьем… 

В этой Карте Картограф мог чувствовать утекающее сквозь пальцы время, привилегия, недоступная ему в обычное время.

Да, он давно уже смирился и «сжился» со своей смертью и с последующим своим состоянием, но осознание уходящего времени, желание чувствовать проходящие года не просто как смену времен года, не просто как окончание периода, равного заранее установленному цивилизацией числу дней, но как идущую к своему закату жизнь, все еще делало его по-настоящему счастливым.  

Так до конца и не выпрямившись, он застыл, завороженный этим зрелищем.