Гай

– Управлять? – тут я тоже встал. – Как?

– Те, кому не мешают человеческие мысли, могут играть с человеческим сознанием, – пояснил мастер снисходительно. – Многое можно сделать. Например, стереть память о твоей кормёжке, подменить ощущения, так что человек даже не поймёт, что его пьют, или не увидит тебя, даже глядя в упор.

Ах, вот что это было! Я сразу вспомнил, как остался незамеченным, стоя перед караульным, но не стал говорить мастеру о своём успехе. Зачем? Вдруг это случайность.

– Как? – жадно спросил я, заглядывая ему в глаза.

– Как это делать?

Он только махнул рукой:

– Можно даже полностью отключить сознание человека и управлять его телом, как куклой. Тебе не дано. Так вот почему не живёшь с людьми! Они слишком легко могут тебя узнать. А я-то удивился, что залез в такую глушь! В поселении о тебе говорят, я мог бы сразу сообразить, в чём дело.

Я подумал, что мастер, видно, легко сумел найти меня по запаху, и встревожился:

– Так меня могут обнаружить? Пусть человеческое обоняние несовершенно, но ведь люди могут пустить по следу собак?

Он рассмеялся:

– Ты столько охотился на животных, и так и не понял, что они нас панически боятся? Ни одна собака не пойдёт по такому следу!

– Это хорошо, – с облегчением выдохнул я.

– Не всегда. Приходится держаться подальше от животных. Их странное поведение может привлечь внимание, выдать. Это создаёт немало трудностей.

Я кивнул. Всё же хорошо, что я выбрал себе такой образ жизни. Мастер словно прочитал мои мысли и возразил:

– Ты устроился плохо, опасно.

Мы не любим друг друга. Никому не нужны соперники. Если кто-то набредёт на твоё логово, почти наверняка уничтожит.

– Но… как? – растерялся я. – Разве не все спят днём?

– Только молодняк, вроде тебя. Лет через десять будешь просыпаться задолго до заката, к этому времени уже получится и обращать, только не увлекайся: лишние рты ни к чему. А потом и весь день переходить сможешь в случае необходимости.

– Это замечательно, – сказал я без особого энтузиазма.

– Хотя уже сомневаюсь, что у меня эти десять лет будут. Наша вечность получается… ненадёжная какая-то.

Он скривил в улыбке бледные губы:

– Нельзя всё понимать буквально. Мы действительно можем жить долго, много больше людей. Двести лет, триста… Я слышал, что кое-кто и до пятисот дотягивал. И, что важно, немощь тела нам не грозит. Умирают те, кто устал жить. Это справедливо: при старении души смерть – избавление.

– Это справедливо, – эхом отозвался я.