Ласточкин хвост

Решили молчаливым согласием, пока ехали домой. Задерживаться в госпитале больше не хотелось.

— Боюсь, она ещё не вернулась. — Голос был молодым. Жених? Или муж? Да какая, собственно, разница. — А кто спрашивает? Ей что-нибудь передать?

— Не стоит. Перезвоню завтра. — Он повесил трубку.

Телефон в Департаменте молчал. Рабочий день кончился, и, очевидно, в следственном отделе не осталось ни души. В экстренную службу звонить бесполезно, а других номеров на бумажке Моритса не нашлось.

Трубка звякнула. Из кухни раздался звук битого стекла, за которым последовал миг удивлённой тишины.

— Поднимайся, салага, надо сматывать удочки, пока не поздно. — Подхватив того под мышки, он ногой распахнул дверь.

— Нет, ты только глянь! Вандализм чистой воды! Так набрались, что на ногах еле стоят, а нам из-за этих алкашей дверь менять! — Мефрау Фойвель возвышалась на пороге, уперев руки в крутые бока. — Чтоб их духу тут больше не было, слышишь?!

Мокрая тряпка прилетела в спину с громким шлепком, и Никлас выругался.

Спорить с безумной мазелью в его планы не входило — лучше убраться подобру-поздорову, а потом занести Фойвелю бутылку в качестве извинения. Клятые бабы, всё-то любят усложнять...

Остаток ссоры заглушил начавшийся дождь. До крыльца добрались кое-как — то и дело оскальзываясь в темноте. Ботинки, истекающие липкой жижей, бросили у порога. Зажгли свет в дальней комнате, чтобы не будить старушку ван Линден.

Тейн, не раздеваясь, доплёлся до тахты. Пробурчал что-то невнятное и затих.

— И тебе доброй ночи, салага.

Прикрыв за ним дверь, Никлас остался в кухне один. Поставил греться чайник и вспомнил, что не ел с самого утра. Головная боль утихла, только навязчивая мысль крутилась, как заведённый механизм. В своём сознании он уже поднимался по ступеням здания Департамента... А меж тем — оставалось несколько часов до рассвета.

...Молоко в горшке вскипает быстро. Потянувшись за ухватом, он слышит за спиной шаги отца. Тяжёлые и медленные, они перемежаются стуком палки, заменяющей костыль.

Скрипит табурет и прогибается под весом половица, когда тот опускается за стол.

— Как она? — Осторожно, стараясь не расплескать, Никлас достаёт посудину. Дыхание печи опаляет кожу, но с тех пор как он вернулся домой, тепла не бывает много. Холод Волчьего бора и сырость земли въелись в самые кости.

— Уснула.

Первый стакан браги отец пьёт залпом. Затем сидит, подолгу глядя на огонь, и лишь когда остаются тлеющие угли, отправляется спать.