Сукины дети. Тот самый

Котова не хватает, - саркастично подумал я, и в этот же миг узрел майора, в хорошем двубортном костюме, при часах и повисшей на руке дорогой девочке по вызову...

Рукоятка пистолета сквозь рубашку показалась тёплой, а тяжесть его немного успокоила нервы. Я даже усмехнулся: наивный. Принял поход в ночной клуб за банальный поход в ночной клуб...

Пальцы сами собой забегали резвее, и от Равеля я нечувствительно перешел к Людвигу Вану, Лунная соната часть третья, забойный ритм мне всегда напоминал об Элвисе.

Саксофонист, узнав мелодию, заизгибался в экстазе, ударник рассыпал щедрые россыпи металлического гороха.

Ладно, соберёмся. Третья часть не будет длится вечно, нужно изобразить еще что-нибудь зажигательное.

И тут барабанщик, словно почуяв моё желание, затянул начальные такты "Каравана" Дюка Эллингтона. Я свистнул от восторга и подхватил. В глазах саксофониста мелькнуло бешеное выражение, он бросил пару пробных пассажей, но главную тему я ему не отдал, обойдётся он без главной темы, самому мало.

Он понимающе кивнул, и мы понеслись. Ударник, клавишник и сакс - как три жеребца в одной упряжке, бия копытом, фыркая огненными ноздрями и подзуживая друг друга молодецким ржанием...

Я перестал замечать, что творится вокруг. Сцена завертелась, огни рампы слились в светящийся круг, а в груди красным цветком распустилось огненнопламенное, уже наполовину забытое, чувство причастности к чему-то большому, грандиозному...

- Я думал, что Кеглевич - это хайп, лажа, - сказал ударник, угощая меня сигаретой.

"Караван" - штука затратная, и мы все вымотались так, что не сговариваясь объявили перерыв. На улице опять шел дождь, и стояли мы, прячась под козырёк того самого чёрного хода, о котором говорил Ахмед...

Находился он в обыкновенном, зассаном кошками и бомжами подъезде сталинской пятиэтажки, на данный момент - выселенной и готовящейся к сносу.

Жадно затягиваясь, я думал о Седьмом Ахмеде. Кроме него никого подозрительного я больше не видел - со сцены открывался прекрасный обзор на публику.

Откуда взялось прозвище - никто не знал. Покушения на него устраивали раз пять - и российские спецслужбы, и отечественные, узбекские коллеги. Повезло, как всегда, наёмникам - мне о его ликвидации поведали уже в госпитале... И вот теперь он совершенно не скрываясь, можно сказать, внаглую, ошивается в Петербурге.