Воздушные шары Сальви-Крус

Полковник хотел еще что-то добавить, но в сердцах только махнул рукой. – Иди с глаз моих. Из гарнизона – никуда, ни на шаг! Сам проверю! Смотри у меня!

Командир, весь, как грозовая туча, посверкивая и погромыхивая, скрылся в кабинете замполита, Варченко же, перед тем, как последовать за ним, успел ткнуть лейтенанта в грудь квадратным, как костыль для заколачивания в шпалы, пальцем.

– Ты, Переборцев, учти – вколотил Варченко в Сенькино сознание истину. – Ты коммунист, мы тебя месяц назад принимали. И ты военный человек.

Ты офицер. Знаешь, как в таких случаях советские люди поступают? По совести они поступают. Вот ты и подумай, что тебе твоя совесть подсказывает. А если она не подсказывает, я тебе подскажу. Я бы на твоем месте пожертвовал бы эти деньги на постройку, скажем, детского сада в гарнизоне, ты же знаешь, с этим у нас большие проблемы. Для тебя, кстати, ну, или для твоих детей, место в нем всегда будет забронировано. Ты подумай над этим хорошенько, мой тебе совет.

Он унял у Сенькиной груди своего неумолимого дятла, чуть задержал укоризненный взгляд, качнул картофелиной головы и поспешил, хромая, следом за командиром в кабинет.

Дверь захлопнулась, словно выстрелила, обрушив на Семена его меру одиночества.

Грудь болела, истыканная пальцем замполита, кровь бешено пульсировала в бедной лейтенантской голове.

«Было, все было… – вертелось в голове. – И все не то, не то…»

– Что было, что не то? – вновь выплыл откуда-то из складок пространства подполковник Варченко. И, покачивая перед носом оторопевшего Переборцева, квадратным костылем пальца, процедил, – Ты мне тут комедию не ломай.

Делай, что велено!

И снова исчез. Семен прождал еще не менее пяти минут, но замполит больше не появился.

И вот тогда, очень остро, как никогда прежде, Семен почувствовал, что он один. ОДИН! Во всем белом и цветном свете, один во вселенной! И так горестно, так жутко вдруг сделалось ему, что перестало хватать воздуха для дыхания. Он и не дышал. Он перестал заглатывать воздух – ничто не изменилось.

А за окном, у которого последние полчаса то ли жил, то ли был Семен, все сильней разыгрывалась вьюга. Она стонала и выла, и наваливалась на стекло своей жгучей морозной плотью. И что-то, но нет, не сердце, другое, так же стонало, и выло, и билось, и жгло в груди лейтенанта.

Под конец рабочего дня к Семену подошел секретарь комитета комсомола части, освобожденный, между прочим, штатная единица. Целый капитан!

– Слушай, Сеня, – сказал он. – Я все знаю.