Ученик чародея

Наёмные работники паноптикума – чехи, итальянцы, кого только не брали, – частью ночевали в балагане у печи, здесь же и ужинали.

– Масаль хир! – осклабился египтянин, открывая мне. – Помоги, Йокке-сахиб – проклятые близнецы еле пищат, слушать противно. Люди сегодня кричали мне: «Деньги назад!» И колдовская голова еле шевелит губами…

Внутри стоял тяжёлый запах воска и масляной копоти, с кухни тянуло жареной дешёвой колбасой.

«Я ощутил, что у Конго в балагане неладно» – вот что было интереснее всего в их с князем отношениях.

Им не нужны были ни телефон, ни телеграф, ни посыльные. Вернее, оба они и были живой системой связи. Вроде беспроводного телеграфа, о котором тогда трещали все газеты. Припадочный Конго-Браун играл роль приёмника, а Дараш-Кох был передатчиком, насылающим на египтянина судорожный или цепенящий морок. Сквозь эфир он нападал на эпилептика, охватывал, захватывал его и…

«Ты будешь говорить с Луной и становиться мной» – некогда обещал мне князь, склоняя стать его орудием. Вроде третьей руки, зрячей и действующей за сотни миль от хозяина.

Я отказался, а Конго-Браун поддался. Это как сделка с дьяволом – пока не скажешь «Да», душа твоя. Но египтянин – истинно арапская душонка. Он соглашался шаг за шагом – служить сыну тьмы, кадить дэвам, носить вместо имени прозвище. Ведь Конго-Браун – почти собачья кличка. Название цвета, коричневато-серого, как его кожа.

Сам князь в обрядах звался мрачно, величаво – Банафш-Сийях, Фиолетово-Чёрный.

– Я займусь ими. Мне нужен помощник, чтобы отмерять раствор и размещать провода.

Позови Фатме и принеси аккумуляторную батарею.

Она пришла закутанная, покашливая в платок, пышно обёрнутый вокруг шеи и накинутый на голову. Из-под юбки видно было ноги в шальварах и танцевальных туфлях.

– Сэлям.

– Добрый вечер. Не холодно в такой обуви? Ты простудишься.

– Лучше не говорить со мной. Конго-Браун обозлится, будет ругать меня.

– Ты не жена ему.

Она только пожала плечами, глядя в сторону.

– Говори, что я должна делать.

– Держать воронку, пока я наливаю раствор.

Опалесцирующая жидкость густо, вязко покачивалась в бутыли, взятой из квартиры князя. Больший близнец – водянистая, лоснящаяся туша, – вздыхал и порой хрюкал, а меньший беспокойно шевелился в свином пузыре, сверля меня немигающим взглядом выпуклых глаз. С ними неприятно было иметь дело. Хотя я наверняка знал, что разделённое существо не умней трёхлетнего ребёнка, не покидало чувство, что они помнят, кто сделал их такими, и таят месть.

– Хорошо.