Сияй, Бореалис! Лоскутки

Её вскрик теперь грезился в каждом порыве ветра, в шуме проезжающих автомобилей, под стучащими колёсами трамвая. 

– Разве это правильно? – вполголоса произнесла Лирет.

– А что не так? – черство спросила Карише. – От них и правда толку нет, а вот в качестве коврика для битья вполне сойдут.

– Вот-вот, – потакал ей Зерек. – У меня папа говорит, их ещё при рождении надо выкидывать, а не права им выписывать. Ну, чтобы деньги нужные на что попало не уходили. Я вот хочу скутер на День Рождения.

– А я туфли, – сказала Карише.

– Бабушка на этих бесточей каждый день ругается, ей из-за них пенсию понизили, на меня ещё ругается просто так, когда денег нет. Не было бы бесточей – всё было бы замечательно.

– А вот у меня всё есть, – вполголоса пробормотала Лирет.

– Конечно, у тебя всё есть, – холодно бросила подруга. – Родители вокруг тебя вертятся и сюсюкаются, а мои кинули меня на бабушку, сами разошлись и живут, как хотят.

– Тогда зачем ты меня заставила это сделать? – девочка остановилась. – Зачем ты мне внушаешь свою ненависть?

– А тебе разве не хотелось помочь друзьям? – зло хмыкнула та из-за плеча.

– Ты же сама говорила, что мы лучшие подруги.

– Это неправильно.

– Вот и спроси у родителей, правильно это или нет. Они у тебя всё равно добрые.

– Да-а, бить ремнём точно не будут, – хохотнул Зерек.

Лирет зашла в дом. Проскользнула в дверь, как призрак. Коленки тряслись так, словно пол расстилался неустойчивой плитой. Тёплый аромат с кухни коснулся щёк. Мама что-то напевала у плиты. Скоро придёт папа, а Барислан вернётся ближе к вечеру.

Дома так тепло.

А у той бесточенницы даже дома нет и мамы, поющей за плитой, наверняка тоже.  

Девочка замерла на пороге, будто вошла в чужой дом, нерешительно стянула туфли и поплелась по тёмному коридору. Можно было тайком мелькнуть в комнату, переодеться и сделать вид, что всё в порядке, а она пошагала на кухню, исполнившись чувства раскаяния. Мама нарезала лук. Вначале она не заметила побледневшего личика в дверях и только случайно перевела взгляд, а затем замерла, позабыв и про лук, и про скворчащую сковороду.

Блик безмятежности в глазах мигом померк. Лирет остолбенела, ощущая, как все её мысли прощупывают насквозь, как внутри натягиваются рвущиеся струны. Этим глазам нельзя врать.

– Лирет? – мамин голос похолодел. – Что случилось с одеждой? А юбка…

– Благотворительность, – промямлила Лирет, всхлипнув. – Я занималась благотворительностью, мама! 

По щекам скользнули горячие струйки.