Дева и лев

Люби ноги за то, что они болят, это значит, что они не отнялись. Люби боль, Анри, ведь ее будет еще очень много».

− Больно, − выдохнул Анри.

− Держись, − ответил Борха. − Держись, ради Бога, прошу, держись, Анри! Не вздумай умереть!

− Только не я, − Анри улыбнулся, зацепился за боль, как за спасительное бревно в открытом море, но одновременно с болью, удерживающей сознание в смертном теле, что-то звало его с собой. Блаженное тепло разлилось по спине, волнами пошло от хребта к рукам и ногам.

− Слушай меня! − приказал Борха.

Анри выдохнул, сбрасывая с себя оковы боли, пальцы скрючились в бессильной попытке ухватиться за плоть.

− Не уходи!

Боли больше не было.

− Не уходи! Нет! − это уже Гвидо.

Анри открыл глаза, увидел, как над его телом согнулись Борха и Гвидо. Окинул взглядом мост, чтобы убедиться, что убийцы и Тео скрылись, опустил голову. Его дух больше не сковывали ни неудобное, неловкое, потерпевшее постыдное поражение тело, ни одежды, лишь блестел не прозрачном пальце невыносимо яркий перстень − символ древнего уговора.

− Не уходи, − попросил в последний раз Диего Борха, но остановить Анри уже не могли никакие мольбы и заклинания. Он взмыл вверх, оставляя под собой порочную и роскошную Венецию. Возле самых облаков Анри зажмурился, чтобы солнце не слепило уставшие от земной жизни глаза, и растворился в абсолюте. Это было абсолютно безболезненно.

Анри де Сен-Клеман-старший опустил палец в мягкий теплый воск. В багровом кругу отпечаталось разделенное на четыре части поле со священными символами: символ нерушимости договора между Венецией и священным воинством.

− Поверьте, мы сделаем все возможное, чтобы поймать греческих лазутчиков, − произнес слепой дож.

− А мы заставим подлецов пожалеть о содеянном, старый друг, − Жоффруа де Виллардуэн хлопнул Сен-Клемана по опустившимся от горя плечам.

− Вернет ли это сына, − Сен-Клеман отвернулся, презрев все порядки, и пошел прочь из дворца. Идти вслед за старым рыцарем не рискнул никто.

Сен-Клеман вышел на площадь, над которой боролось с наседающими тучами солнце.

Жизнь города на воде продолжалась, его размеренному течению не помешали ни глашатаи слепого дожа, ни приказы флотоводцев, ни смерть Анри. Константинопольский крылатый лев, забравшийся на колонну, торжествующе взирал на сломленного рыцаря, и Сен-Клеман невольно сжал кулаки.

В таверне ждали люди Анри. Гвидо, пьяный с самого утра, заплетающимся языком звал хозяина, Борха, Одноглазый Антуан и остальные хранили молчание.