Он был синеглазый и рыжий...

Господи, надо! Потому что нельзя, нельзя, чтобы человеку было так больно. Просто нельзя! Потому что это смерть. Самая глупая, самая дурацкая смерть. И я сделаю, сделаю. Не будет больше боли, не будет слез. Я. Не. Хочу.

…Шелестит чуть высохшая уже за это жаркое лето трава, солнце заливает оранжевым светом маленький дворик. Девочка взлетает на качелях ввысь, к вечернему теплому небу и чертящей на нем невидимые полосы ласточке. Внизу девочку ждут — через пять минут наступит время сказки.

…Буквы складываются в слова, бегут легко, как солнечные зайчики по подушке утром.

Склонившись над ноутбуком, Нина печатает. Улыбается.

…Пашка вынимает ее из пальцев кружку, стоит близко, касается горячим животом, бедрами, наконец — руками. Развязывает пояс на махровом халате…

Где-то внутри возник раскаленный прут или спица. Спица прошла сквозь Нинин живот, легкие, расплавила шею, добралась до черепа, пробила и его и наконец вырвалась наружу. Над Ниной стало сгущаться, а потом разворачиваться спиралью огромное облако.

Она уже не видела, как резко затормозил поезд, остановленный не стоп-краном, а приказом Иных. Как выскочил на перрон Пашка, как подлетел к нему Виталий Федорович…

— Павел! Павел, ты же сказал, что всё получится! Я из-за тебя влез в это дерьмо со шкафом, с Исидой посрался, оперативников под ранения подвел! — Он никак не мог отдышаться. — Ты сказал, сказал, что ей нужна серьезная завязка на тебя и адреналин. Я экскурсию эту в каменоломни вам устроил! Cказал, что как только ты ее бросишь, она сможет войти в Сумрак и станет наконец этой гребаной Высшей Темной!

Паша стоял, широко расставив ноги, смотрел на скрючившуюся на коленях Нину.

Сквозь Сумрак было видно, как от ее груди, от потрепанного самодельного значка, приколотого к теплой рыжей кофте, тянется тонкая голубоватая нить. Пророк опустил глаза. От его груди к этой нити ринулась ее сестра-близнец. И где-то посередине вокзальной площадки они встретились, сплетаясь в одну, развеваясь на сумеречном ветру.

— Думал, сделаю его амулетом, силу волью и все, — глухо проговорил он куда-то в серую пустоту. — Будет ей защита. А оно теперь во мне. И в ней. Врос. Связаны… Она права. Как будто сам не знал, идиот. Но нельзя. Теперь уж точно нельзя, теперь, когда она такая. Вечно у нас с ней…

Паша опустил глаза, со злостью сжал на миг кулаки, затем медленно провел рукой в воздухе, и нить застыла, скованная льдом. А потом рассыпалась голубоватым хрусталем.