Чудо

– Если он всегда такой добренький, таскайте с собой ведро, потому что меня от него будет постоянно тошнить.

– Что там случилось? – Чонёль повалился на кровать. – Не жалейте меня! – махнул он рукой, уж слишком театрально, чтобы кто-то из нас поверил в его страдания. – Говорите, как есть!

– Никто и не собирался тебя жалеть. – Корнелия сражалась с пером, оно не отлипало от пальцев. – У него стырили кошелёк. Пойдём его возвращать, – она прижала его к столу с помощью старых журналов, которые пылились на угловом стуле.

Несколько изданий соскользнуло из развороченной стопки, поскольку Корнелия не позаботилась о том, чтобы взять их аккуратно, и я поспешил убрать журналы, пока их не затоптали. В руки попала обложка с выцветшим заголовком «Первый год Чуда». – Покажу им, как из меня посмешище делать!

– Давай в этот раз без криков, – сказал я, откладывая журнал в сторону.

Корнелия уже топталась на пороге, изучала двор печальной П и моих просьб не слышала.

– Как думаете, здесь есть что-нибудь ценное? – Она уловила моё недоумение: – Что? Пошли! Ух и повеселимся! Тенедырка, помирать от страданий будешь или всё-таки того пацана найдёшь? – Чонёль поднялся, подобно тряпичной кукле, и понуро прошаркал к нам.

Пока он терзался, я пролистал журнал, вырвал статью о Чуде и, сложив страницы, спрятал их в карман. – А ты… – Королева глянула на Мириам. – Сиди здесь! Никуда не уходи! – Двери за нами захлопнулись под её громкий хохот, и даже если Мириам хотела ответить, то не успела бы.

– Нельзя же так, – заговорил я, когда мы вывернули на главную улицу.

Сумерки наполнили город, и постепенно зажигались янтарные фонари.

– Нужно сразу показать, с ней сюсюкаться никто не будет! – Корнелия вздрогнула, словно к ней прилипла мерзость. А нет. Это Чонёль схватился за её руку. – Отцепись!

Она отмахнулась от него и ускорила шаг.

– Лучшая, правда? – шепнул тенеходец.

– Не отвлекайся, – ответил я. – Ищи Лейна. Мы в ту сторону, ты – в эту.

Корнелия вышагивала с такой решимостью, будто всю жизнь провела в Измене, и я, огибающий каждую яму на дороге, за ней не поспевал.

Она не хотела говорить, но шумы города набрасывались с завидной самоотверженностью. Казалось, они наистраннейшим образом понимали, кто их услышит лучше. Стены Измены звенели раз пять. Скрипучие колёса старых тележек сводили с ума не хуже мерно капающей воды. И того, и другого хватало с лихвой. Кто-то шептался перед самым носом, кто-то за километр.