Город ненужных вещей

Довериться сердцу? Очень смешно. Я побродил меж забитых полок еще немного и вернулся в опустевший холл. Мэр и Детектив куда-то ушли. Вещи как будто переползли с места на место, но разбираться что куда переместилось, я не собирался. Задерживаться в Ратуше смысла не было.

Уже в дверях оглянулся и заметил на кожаном кресле толстый книжный том, которого точно не было, когда входил в Ратушу. И зачем-то вернулся. Сел на кресло, раскрыл книгу. Вырезки. Газетные. Журнальные. Первой шла обложка журнала «Парфенон» за август.

Год не читался. Я осторожно коснулся обложки.

…Я сидел на кровати. В душе господствовал мрак. Взгляд утратил привычную остроту. На глаза попалась надорванная посылка. Журнал, полученный утренней почтой.

Разорвал обертку и вытащил последний номер «Парфенона».

– Точно, – в голове вяло ворочались мысли, – августовский «Парфенон», в нем должны напечатать «Эфемериду». Если бы Бриссенден дожил!

Я медленно листал журнал. И нашел, нашел произведение моего покойного друга. Поэму напечатали на видном месте и расположили друг против друга две фотографии: Бриссендена и британского посла.

Редактор сообщал, что однажды посол сказал, будто в нашей стране нет поэтов, а «Парфенон» публикацией «Эфемериды» отвечает: Вот вам, получайте!

Произведение, которым я так восхищался, произведение, которым мой друг так дорожил, использовалось для таких пошлых, тошнотворных, дешевых целей. На меня накатило равнодушие. Всё внутри оцепенело, кровь застыла, даже на злость не хватало сил. Какая разница… разве теперь не всё равно?

– Дружище, – едва слышно прошептал я.

– Ты бы никогда мне этого не простил.

Каким-то невероятным усилием я поднялся, взял коробку с бумагами, нашел там стихотворения, написанные другом, и разодрал их, выбросив остатки в корзину. Проделал это медленно, вяло, а кончив, сел на край кровати и тупо уставился в одну точку.

В следующем номере «Парфенон» похвалялся тем, какую поднял бурю, и без зазрения совести использовал смерть Бриссендена в своих интересах. Одна из газет тиснула пародию на поэму и понеслось.

Каждый дурак хватался за перо, жалкие ничтожества спешили взмыть на волне чужого величия. Поэму использовали для увеселения публики. Вовсю потешались сочинители юморесок и карикатуристы, писались пародии, куплеты, шутки самого дурного пошиба, рисовались карикатуры и издевательские картинки.

Я не смеялся, не исходил яростью. Мой мир, который венчала любовь, уже рухнул, и после этого всеобщая пошлость не так сильно ужасала.