Эр-Три

Уже совершенно всерьез казалось, будто жизнь моя вошла в некую нормальную колею. Работа шла и спорилась, отношения с коллегами (включая и так напугавшего меня синелицего старшего майора) нормализовались и приобрели даже некоторый теплый оттенок, но, ввиду отсутствия внешних раздражителей, я немедленно изобрел раздражитель внутренний.

Вы, наверное, знаете: мы, псоглавцы, отличаемся от многих других хомо сапиенс не только элегантной формой морды и растущей на ней, морде, шерстью. Шерсть растет у нас и на противоположной, так сказать, пятой, точке: то ли по причине повышенной мохнатости указанной части тела, то ли по живости характера, мы, антропокиноиды, вечно изыскиваем на эту точку приключения.

В этот раз я понял: мне положительно надоело вызывать раздраженное недоумение временных своих коллег неумением моим понять советского языка и необходимостью в общении со мной переходить на язык иностранный. Далеко не все коллеги владели знакомыми и понятными наречиями в достаточной степени, и даже эслектронные переводчики ситуацию исправляли отнюдь не всегда.

В общем, я как следует подумал, и решил выучить советский язык.

Уверенность появилась и укрепилась однозначная: наука, что мировая, что советская, что-то да придумала на этот случай. Учить советский тем же способом, что британский (а именно — механически заучивая слова и правила нового языка, мучительно потом пытаясь применить их на практике) мне не придется: иные времена, иные возможности.

Искать возможности эти можно было несколькими путями, и я воспользовался самым простым: полез в советский информаторий прямо со служебного своего счетника, применив встроенный переводчик инфостраниц. Спустя всего час поисков искомое было найдено.

Вариантов было несколько: конкретно, два.

Первый найденный метод был быстр, но недолговечен: специальный паразит, живущий около двух месяцев и подсаженный в ментальную сферу человека, как бы перехватывал и графические, и акустические потоки — таким образом, он преобразовывал довольно сложный советский язык в родную речь реципиента.

При речи и письме подселенец срабатывал в обратную сторону: говорящий и пишущий иностранец не превращался, конечно, в советскоязычного Цицерона, но речь его становилась хоть и скудна, однако, полностью понятна окружающим.

Сразу после того, как паразит — совершенно самостоятельно — рассеивался, бывший его носитель забывал советский язык начисто.