Хроники отеля "Уайтвуд". Филиал

— Папенька первый после Бога. Кто бы мы были без него?

Иезавель, которая к своему отцу не испытывала ни единого доброго чувства, фыркнула не скрываясь, предложила гостье кофе, усадила её за ближайший к «Стейнвею» столик и рассказала ей историю своей матери, которая тоже концертировала, а после давала уроки, и это было не то, что сделало её счастливой.

Марианна слушала внимательно и сочувствовала искренне, тем более, что стояла в начале пути, который Гутрун прошла бы до конца, когда бы её дурацким образом не убили.

Банальная история о жестокости мира кажется страшной сказкой, когда её выслушивают с такими глазами.

— Вы вправду позволите мне сыграть, фройляйн Белла? Здесь, сейчас, без иной публики, кроме ваших людей?

— Отчего ж нет? Утром приходил настройщик, у меня уже и счёт от него. Инструмент должен быть в порядке.

Марианна робко приблизилась к чудовищу, сверкающему лаком, села, подняла крышку. Подняла глаза:

— А почему вы, фройляйн Белла, предубеждены против Моцарта?

Иезавель пожала плечами.

— Я не то, чтобы предубеждена... Он великий композитор, разошедшийся на музыкальные цитаты, и всё такое, но... всё у него как-то слишком легко. Один умный человек назвал это режимом наибольшего благоприятствования, и это не был комплимент.

— За этой лёгкостью великое трудолюбие.

— Да бросьте эту банальность. Миллионы людей, трудись они с утра до ночи без обеда, за тысячу лет не добьются того, что он делал проще, чем скомкал бы салфетку. Это нечестно.

— И великий талант, — сказала Марианна неожиданно серьезно.

— А талант, равно как и красота, не имеет никакого отношения к честности.

Иезавель подумала, что Грейс Уэйнрайт наверняка нашла бы, что на это ответить, а потом — что Грейс наверняка поддержала бы не её.

— А вы сами пишете музыку?

— Увы мне, этого дара у меня нет. Разве что в детстве я кропала какие-то ученические пьески, — тёплый огонёк улыбки опять мелькнул на её лице. Улыбка делала её старше. — Я только исполнитель. Что же мне сыграть, если не Моцарта?

— Попробуйте вот это, — Иезавель взяла папку из стопки партитур.

— Да вы гляньте сперва, может, вам не подойдёт. Я вам перелистну.

Гостья покачала головой, всплеснула руками, словно две белые голубки взлетели, и... заиграла с листа.

Лицо Иезавель вытянулось. «Половецкие пляски» она взяла исключительно из чувства противоречия: ничто из знакомого ей музыкального мира сильнее не противоречило хрупкому бисквитно-кремовому облику её гостьи.