Ускользающий город. Инсталляция

Помнишь?

Полынский протянул ему пухлую руку, на которой поблёскивали золотистые часы с серебряными стрелками в окружении тяжеловесных римских цифр. Смутные воспоминания одолели Александра. Какие из…

- От немецкого, - пришёл на подмогу Дим Саныч. – А итальянские уже всё. Книжки… люблю книжечки.

Александр покосился на собственные часы. Эти были от его первого зарубежного издателя, чешского. С тех пор остальные, будто соревнуясь, дарили исключительно часы. Придержав про запас вторые, из Сербии, остальные он передаривал Полынскому, который принялся с удовольствием их коллекционировать.

- Не знаю, Дим Саныч, - вздохнул писатель. – Я эту трилогию, которую вы до сих пор разгребаете, выдал за год с копейками. Не из-под палки. Вдохновение, колесница богов… Когда не колесница – кропотливая, продуктивная работа, как на карьере. А сейчас… Я же выдал по книге на каждый тип детектива, не считая Достоевского, но повторюшничать за «Преступлением и наказанием» - моветон. Что́ мне ещё сказать? Или снова по хоженым тропам?

Полынский слушал, сложив руки на животе, и с искренним участием моргал в такт слов.

- Как интересно! Ты хороший рассказчик, Саш. А кризис - дело житейское… Рад, что мы наконец-то увиделись. Нескоро ещё так посидим.

- Да ладно, я в последнее время меньше сычую.

- Это хорошо, свежий воздух полезен для кожи. Уезжаю я.

- Погоди, – не сразу сориентировался Александр. – Из города? Это возможно? В нынешних, как ты говоришь, условиях?

- Путёвочка мне пришла. В Москву зовут. Вот, погляди.

Издатель протянул вчетверо сложенный листок, где сообщалось, что Дмитрию Александровичу Полынскому предоставлена уникальная возможность покинуть Чернокаменск в течение четырнадцати дней «со дня получения данного письма».

Достаточно позвонить по указанному номеру, и его вместе с семьёй и движимым имуществом увезут в «аналогичную квартиру» в Москве, адрес которой прилагался. Штампы администрации города и подписи мэра с губернатором – похоже, не подделка.

- Даже не знаю, что сказать, - выдохнул Александр.

- Сам не знаю! Ты же мой друг, Саша… - Полынский поймал взглядом кого-то его за плечом и поднял руку. – Вина мне и моему лучшему другу!

Глаза Дим Саныча казались масляней обычного из-за подрагивающих на них грусти. Лишь при виде новой бутылочки слёзы чудесным образом втянулись обратно. Полынский сам разлил вино по свежим бокалам, и они выпили, не чокаясь.

- И кто теперь будет моим редактором? – как-то совсем глухо проговорил Александр.

- Тебя отдали Лене Коневой.