Ускользающий город. Инсталляция

Сколько лет, а ничего нового в доме Краеугольных! Те же вещи на тех же местах, бесконечно те же проблемы, даже запах формальдегида на кухне - до тонких нюансов тот же.

Прислушиваясь к затейливому ритму капель из крана, бомж выглянул в окно. В воздухе танцевали тусклые, как старое серебро, снежинки.

- Никто не открывал форточку? – пробормотал, съёжившись, Гаврил.

Краем глаза он увидел какое-то движение и перевёл взгляд с форточки на улицу. По весёлым ухабам тряслась чуждая для этих краёв БМВ: бездонно-чёрная и одновременно сверкающая, в ноябрьском-то мареве.

Припарковался чистокровный немец напротив подъезда Краеугольных.

- Гаврил, - возникла на кухне Лейла. – Тебя к аппарату.

Бомж выскочил в коридор и принялся натягивать на себя ещё холодную куртку.

- Ты надолго?

- Не переживай, хозяйка, - молодцевато поднял сумку Гаврил, - сроки – эт святое!

Но на улицу бомж выходил со щемящей тоской в груди. Снег редкими клочьями покрывал землю, медленно пожираемый сочащейся землёй. Откуда-то из параллельного далёка доносился рёв простуженных собак.

На канализационном люке собрался коллоквиум голубей по решению вопроса об обрезках размокшего хлеба.

Случайный взгляд на лавочки заставил Гаврила оцепенеть в изумлении. Ядрёно-красным колобком нависала над бабульками откормленная харя Прухина. Майор черкал что-то в блокноте и, нервно отмахиваясь от снежинок, задавал ведуньям какие-то вопросы. Затем умолк на полуслове, как гончая глубоко втянул воздух и вскинул глаза прямо на Гаврила.

Жуткий рёв «стоять, ссска!» поднял чёрно-сизую волну ворон и голубей. Прухин мчался как кабан-секач, хрипя, подвизгивая и сминая кусты на своём пути. В багровой руке зачернела полицейская дубинка. Бомж понял, что не успевает до машины и бросил сумку. Дубинка врезалась в неё, погасла, и кулак Гаврила молнией вонзился в незащищённое пузо. Майор выдохнул облачко пара, сложился пополам. Бомж вынул дубинку из его ослабевшей руки и от души заехал рукоятью в лоб. Прухин разъехался глазами, оседая на стылый асфальт.

Демократизатор полетел в урну, а Гаврил поднял сумку и засеменил к машине.

Задняя дверь уже была предусмотрительно открыта.

- Гони, Елисеич! – заорал бомж, с разбегу ныряя на просторное сидение.

Пальцы водителя выстукивали на руле что-то вальяжное.

- Дверку, может, прикроешь?

Гаврил раз за разом промахивался в попытках схватиться за ручку. Когда всё-таки удалось, он хлопнул дверью – да так, что иномарка содрогнулась.