Ускользающий город. Инсталляция

Прухин тем временем пришёл в себя, встал, развернулся кривым полукругом и вперил в машину аннигилирующий взгляд.

- Елисеич! – дал петуха Гаврил.

Водитель расправил рукава на официозном пиджачке, включил радио и только затем соизволил тронуться. Майор зря время не терял: не найдя глазами дубинку, посеменил за авто и заколотил по багажнику кулаками-молотами.

- Зря он так с муниципальной собственностью, - заметил водитель, поддав газу. Машину тряхнуло, зато они мигом оторвались от былинно матерящегося полицейского.

- А-а, это Прухин? – протянул водитель, наблюдая в зеркало, как разъярённый майор топает ногами по грязной луже.

- Прухин, - выдохнул бомж.

- Тот ещё дрын в заднице.

Машина повернула за дом, и дорога стала несколько дружелюбней. Бомж перевёл дух и смог, наконец, по достоинству оценить комфортабельность элитного тарантаса. Почти хоромное пространство, анатомические сидения, натуральная кожа, тонкий запах недешёвого алкоголя, модная подсветка…

- Нравится? – вкрадчиво вбросил водитель.

- Почему так захотелось снюхать муку с задницы стриптизёрши?

- Да, есть здесь что-то такое в воздухе…

Водитель виртуозно петлял в лабиринте приземистых, почти аварийных домишек. Время от времени балет приходилось тормозить: местные старички имели обыкновение выскакивать внезапно, из ниоткуда и как будто нарочно.

- Что, к Гондрапину? – вздохнул бомж, расстёгивая молнию на многострадальной сумке.

- Куда ещё.

- Тогда не подглядывай.

Гаврил достал из сумки галстук, носки, начищенные до блеска туфли и, главное, костюм: чистый, аккуратный, отутюженный.

- Воо, - протянул водитель, на слух определив завершение процесса. – А то засомневался, человека везу, или макаку в галошах.

- Язва ты, Елисеич…

- Просто давно не получал в хохотальник.

На том и порешили.

Отвыкший от пиджака, Гаврил ёрзал и чесался, самому себе напоминая вшивого. Дабы отвлечься, бомж пытался слушать радио, но говорильня ввергала в такое уныние, что он и сам не заметил, как предался недоброй ностальгии о временах, когда сутками не вылезал из-под галстука.

В конце девяносто третьего жизнь Гаврила рухнула в пропасть. Быстро осознав, что Москва выкачает скудные сбережения за месяц, если не раньше, он возвратился в Чернокаменск.