Мизерикорд

— Шановне паньство! Не разбредаемся, не разбредаемся, я сказала! А все подходим ко мне и слушаем внимательно! Вот вас, молодой человек, к примеру, это тоже касается!

Тиийна стояла возле автобуса, сложив рупором ладони, и голосила так, словно в ее распоряжении был настоящий мегафон.

— Пойдемте, — сказал Симон, быстро глянув на костельную колокольню, и невесомым жестом коснулся Татьяниного локтя.

В его жесте не было ничего такого, даже наоборот. Но Татьяна ощетинилась. Потому что – могло бы и быть. В конце концов, она женщина или где? И Симон тоже, в общем, не выглядит калекой.

В самом начале пути она повела себя глупо, теперь это бесспорный факт. И что из этого? Она должна устыдиться и раскаяться? За то, что вот сейчас, впервые за четыре года, которые прошли… с Мишкиной смерти… хотя причем тут Мишка, она сама во всем виновата… а в общем, какая разница, результат все равно один. Словом, она не желает испытывать вину за то, что наконец чувствует себя живой!

— Панове! Сейчас будет обед. На все про все, панове, у нас час, и после обеда я прошу всех оставаться на своих местах.

— А почему?..

— Потому!— отрезала Тиийна. – Потому что мы и так выбились из графика! А дальше у нас пеший переход. Мы опаздываем! Что вы так уставились на меня, молодой человек?

— Знаете, — сказал Симон, усаживаясь на ступеньках костельного крыльца. – Вот мне всегда было интересно…

— Что?

— Когда Спаситель брел на Голгофу, его тоже вот так подгоняли? Кричали, что он выбивается из графика…

К счастью, никто из группы Симона не услышал.

Только пани Бржышкевич. Татьяна смотрела, как лицо Тиийны медленно приобретает изысканные зеленоватые оттенки. Это было так захватывающе и одновременно смешно – слепая бешеная ярость с одной стороны и вежливо-отстраненная заинтересованность в глазах Симона… Татьяна едва сдерживала себя, чтобы не прыснуть в кулак.

Это было невозможно, дико… неправильно! Но ей действительно хотелось смеяться. Несмотря на то, что слова Симона едва ли можно было назвать пристойными.

Но она никогда не ощущала себя в достаточной степени верующей.

Даже тогда, когда оказалась в больничной палате, с ног до головы закованная в гипсовый корсет. Даже тогда, когда ей сказали, что она, скорей всего, никогда больше не будет ходить. И дай боже, если сможет сама управлять инвалидным креслом.

— Ну, знаете, — сказала Тиийна, хватая ртом воздух, как престарелая щука, выброшенная на берег из воды. Щука-самоубийца, подумала Татьяна и все-таки прыснула.