Мизерикорд

Один бог знает, как она будет потом с нее вставать. Но сейчас было решительно все равно. Татьяна порылась в рюкзачке, достала бутылку с остатками минеральной воды – теплой, отчаянно соленой, выдохшейся. Отхлебнула, закрыла глаза.

Все это путешествие – дикость и неправда. Так не бывает. Эта наивная, нелепая простая красота мосарского парка, гипсовые белые барашки, пасущиеся в траве среди волков, этот Ноев ковчег, выстроенный из старой лодки… желтые кубышки на зеленой, уже по-осеннему спокойной глади пруда… окутанная туманом белая статуя Оранты на затравелом холме с едва заметной каменной лестницей, спиралью поднимающейся на вершину…

Татьяна помнила, как стояла под соснами в тени и смотрела, как Симон бредет в высокой траве туда, к холму, и в неярком осеннем солнце его долговязая фигура будто окутана золотым сиянием… она отвернулась и не глядела, как он возвращается обратно, поднимая ногами с травяных стеблей мелкую пыль семян и пух давно отцветшего иван-чая, и солнце бьет ему в лицо, в светлые волосы… она совершенно отчетливо знала, что так не бывает.

Что с ней просто не может ничего такого происходить. Но оно было – ровно до тех пор, пока она не двинулась навстречу, и тогда позвоночник отозвался глухой, но цепкой болью, и она могла только вымученно улыбаться и потом с благодарностью и облегчением вцепилась в галантно предложенный Симоном локоть.

Что бы там ни было дальше, как бы ни сложились их судьбы – она всегда будет для него калекой. Озлобленной идиоткой. Которой только одна дорога – в богадельню.

Раз уж она сама лишила себя права выбора. И нечего надеяться, он никогда не посмотрит на нее другими глазами… как бы ей страстно этого ни хотелось. А хотелось бы, да, и еще как, и надо наконец иметь мужество себе в этом сознаться.

— Вы что, собрались здесь ночевать? Вставайте, я помогу вам подняться в номер.

Татьяна открыла глаза. Симон стоял над ней – безукоризненно вежливый, все понимающий, с ровной улыбкой на лице.

— К черту, — сказала она и неловко, помогая себе двумя руками, встала с неудобной скамьи.

В позвоночник будто воткнули раскаленный кол.

За год тщательно исполняемого режима и врачебных предписаний Татьяна успела забыть, как это бывает. В редкие минуты она даже считала себя здоровой. Такой же, как и все остальные люди. Разве что страшной, как смертный грех. А ничего никуда не исчезло.

— Я сама.

— Ага, конечно, — хмыкнул Симон и под колени, как маленького ребенка, вскинул ее на руки. – Ваш номер на втором этаже.