Мизерикорд

— Это все очень просто. Вам всего только и нужно, что войти в костел и открыть книгу, которая лежит там на алтаре.

— А вы? Вы сами разве не можете это сделать?

Он помотал головой.

— По Ее условиям – а мы теперь по ним играем! – я не могу зайти в костел. Ни в один.

— Можно попросить любого другого человека.

— Который меня любит? – Симон невесело усмехнулся. – Простите, Танечка, но у меня никого, кроме вас, нету. Итак, вы зайдете…

— Женщин в алтарь не пускают.

— Значит, вам придется нарушить правила, — сказал он и улыбнулся, пытаясь так смягчить кощунственность своих слов.

Я вообще не добрая, подумала Татьяна. И удивительно, что я согласилась тебе помогать.

— И что потом?

— Там будет конверт. Вы возьмете его и выйдете на улицу.

— И все?

— Все. А вы чего ожидали? Что я отправлю вас на войну вселенского добра со злом?

— Не ожидала. Но… вот так просто? У вас что, личная переписка с Господом?

— А вам завидно? – спросил он спокойно, без улыбки.

Да, мне завидно. Если бы Господь писал мне письма, я бы попросила его… не знаю. Может быть, вернуть все обратно. Возвратить ту страшную, ледяную первую военную зиму. И промерзший до самого последнего ржавого болта трамвай, в котором у меня разрезали сумку. И на трамвайной остановке ты поднял бы из сугроба монетку и мой талон на прием к дантисту, и опять предложил бы мне невозможное – и я бы согласилась. В ту же самую минуту, ни о чем не раздумывая.

Не для того, чтобы Мишка остался жив. Хотя и это тоже счастье.

Просто, если бы я согласилась тогда, не было бы сейчас ни этого августа, ни с шорохом облетающих за окном кленов, ни белесой тьмы в этой бедной гостиничной комнате, в которой мы так близки и все равно не можем сказать друг другу единственно нужных слов… и тебя бы не было тоже.

— Симон.

Он молчал и смотрел на нее – темны были провалы глаз, неподвижен рот. В эту минуту он был так не похож на того человека, который сопровождал Татьяну всю дорогу, что ей сделалось не по себе.

Он не сделал к ней ни одного шага – Татьяна готова была поклясться в этом. Но непостижимым образом он вдруг оказался рядом, так близко, что она ощущала на своем лице тепло его дыхания.

— Мне все равно, кто вы, — сиплым шепотом проговорила Татьяна. – И наплевать, что вы обо мне думаете. Пожалуйста, пожалуйста, я прошу вас…

— Доброй ночи, Татьяна Борисовна, — сказал он. Наклонился, целуя ее в горячий и сухой лоб, а потом вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.