Тёмная ночь

- Куда полетит? - спросил Коля, сам для себя неожиданно, потому что хотел-то сказать: “Ну это же все суеверия, Илонмихална, пережитки…”

- Не знаю, Коленька, куда. Никто не знает. Куда-то. Сестра у меня старшая от крупа умирала, Любушка - я с ней сидела-то последнюю ночь. Ох, мучилась она, хорошая моя, задыхалась, и я с нею. Я тогда богу верила сильно, молилась об избавлении, а потом стала чтобы все уже кончилось. И она все хрипела, а как перестала - так вода в ковшике у изголовья дрогнула, затряслась.

Я испугалась, но вскочила и окно открыла. За руку Любу взяла и так сидела с ней до утра, никого не звала. Рука к утру и остыла уже совсем. А воду смертную я в огород вылила, под смородиновый куст - говорят, если не вылить, отражение души может остаться и покойнице-то навредить. И в бога я верить тогда перестала…

Коля откашлялся, не знал, что сказать.

- Вы омлет-то кушайте, - наконец вымолвил он. - Остывает.

Старуха поблагодарила и взялась за ложку.

Толя, заспанный и мрачный, уже сидел за растресканным столом на кухне и омлет наворачивал.

Глянул на тарелку и брата, подняв одну бровь, кивнул, вздохнул, отделил ложкой две трети того, что на тарелке оставалось. Так они всегда, сколько себя помнили, да даже и до того, наверное, без слов разговаривали.

“Хороший омлет?”

“Ага, мировой. Ты уже поел? Это все мне?”

“Нет, я не ел еще. Оставь половину.”

“Ну я уже сожрал часть. Садись быстрее, а то не удержусь!”

Коля взял другую ложку, сел рядом, начал есть.

- Ты где был?

- Да соседку подкормил. Совсем сдала Илонмихална.

- Так пора бы ей уже - ей же лет сто, кажется. Она, наверное, еще Пушкина грудничком знавала. И с няней Ариной Родионовной на брудершафт распивала из той самой кружки.

- Пора - не пора, а жалко.

Толя пожал плечами. Он пожестче был, жалости в него куда меньше, чем в брата, положили.

- Чего ты будил меня так усердно? - спросил, поднимаясь и ставя на примус старый латунный чайник.

- Пацаны на Волгу собирались, раз на сток нельзя.

- Куда? - Толя рыбачить любил, так что сразу подобрел, насыпал чаю из пачки в новенький фаянсовый заварник с крейсером Авророй, привезенный отцом со съезда работников Химпрома в Ленинграде.

- Да к речной кассе. Там, говорят, карась сейчас хорошо клюет.

Братья обстоятельно напились чаю, Коля намешал в стакан сахару побольше и отнес Илоне Михайловне.

- Вот, крепкий, - сказал он. - Не брандахлыст какой.