Тёмная ночь

Те все с тем же осоловело-равнодушным видом стояли боком, и Толе кроме их грязно-белых задниц и процесса дойки, ничего видно не было, ни Коли, ни остального каравана. Из коровьего вымени с грохотом били в ведро струи сиреневого молока, густого, как нефть. Толя подумал про книгу “Нефть и ея производныя”, случайное хватание которой с полки и запустило, если вдуматься, всю цепочку событий, на конце которой болтались теперь прутяные авоськи с братьями Ёлкиными.

Лысый закончил доить и цыкнул на лисиц, которые, облизываясь, подбирались всё ближе.

Он одобрительно хлопнул свою корову по крупу и та, дёрнув ушами, наконец, переступила с ноги на ногу и повернулась, так что Толя увидел безумный взгляд брата, который вертел головой в своей клетке, метрах в десяти.

- Толик? - прошептал Коля без звука, одними губами. В волосах у него запуталось обгорелое черное перо, неподвижное, будто не волшебное. Или просто мёртвое.

- Привет! - через силу улыбнулся брату Толя. Показал глазами на лысого, поднял вверх большой палец - всё, мол, путём, как-нибудь выкрутимся.

Толстяк тем временем перелил часть молока из ведра в кожаный бурдюк, поднял его над головой и долго, с видимым удовольствием, пил из горлышка. Кадыка у него на шее не было, зато с двух сторон, под челюстью, сокращались продолговатые отверстия, забранные багровыми перепонками. Толя смотрел, как зачарованный, и не успел отвести взгляд, когда толстяк, напившись, опустил бурдюк и огляделся.

- Пить-ка? - тоненьким, как у маленького ребенка, голосом спросил он Толю.

Тот помотал головой: “нет, спасибо”.

Толстяк нахмурился, будто пораженный отказом в самое сердце.

- Жрать-ка? - спросил он, подходя ближе.

- Я не голодный… ка, - пискнул Толя.

Толстяк бесцеремонно просунул руку меж прутьев и резко ухватил Толю за волосы, запрокидывая его голову. Толя вскрикнул от боли, а злой караванщик воспользовался моментом и очень ловко просунул меж его зубов горлышко своего бурдюка.

- Жрать-ка! - сказал он весело и сжал кожаный мешок.

Толя булькнул - молоко белых коров на вкус было солено-сладким и отвратительным, будто сиреневый гной. Густое, оно под напором стекало в Толино горло, рот от него начал гореть.

- Пей-ка! - подбодрил его лысый. - Жирнота!

Толя умудрился почти ничего не проглотить, а как только толстяк отвернулся - выплюнуть угощение. Вертевшиеся тут же лисы бросились и слизали с камней сиреневые подтеки, уничтожив следы Толиной неблагодарности.