Тёмная ночь

Рябой поднял над головой и показал старику соусницу с Толиной кровью. Тот кивнул, и кровь была вылита в кипящее молоко, отчего то побелело, а в воздухе запахло, почему-то, одуванчиками.

- Тащи-ка, - кивнул Рябой кому-то, невидимому Толе. Толя напрягся - не потащат ли в котел его или Кольку, но один из караванщиков принес ту самую здоровенную плетеную корзину, которую Толя в предыдущей, свободной и относительно героической части их приключения, приметил у седла старика.

- Ой, нет! - пробормотал он. - Ой, нет-нет!

Корзину поставили на сухую теперь, бесснежную, горячую землю, растрескавшуюся, как кожа на пятках.

Старик снова кивнул, и Рябой развязал покрывающую верхушку тряпицу, запустил внутрь обе руки, пошарил и вытащил троих птенцов - те трепыхались и визжали, сжатые в огромных кулачищах. На их детских, совершенно человеческих личиках читалась паника. Старик задумался, глядя на птенцов, одного, висящего вниз головой, даже потыкал пальцем. Тот вдруг взвизгнул особенно пронзительно, извернулся и впился зубами в длинный, узловатый старческий палец и не отпускал, пока Рябой не бросил остальных обратно в корзину и не сжал храброго птенчика обеими руками, почти придушив.

- Так его! - заорал Коля из своей клетки. - Грызи гада! Будет знать, шельмец старый!

- Этот! - велел старик, посасывая сочащийся черной кровью укушенный палец и не обращая на Колю не малейшего внимания.

Рябой перехватил пушистого малыша за шею и занёс над котлом. От жаркого пара птенец, уже не в силах визжать, тихонько, страшно засипел и забился в жестких пальцах.

- Да-ка, - сказал старик и прикрыл глаза. Рябой разжал пальцы и с коротким писком храбрый птенчик упал в котел, тут же беззвучно уйдя под поверхность. Густой белый кипяток колыхнулся. Толя зубами сжал щёку, закусил до крови, но не издал ни звука, а Коля рвался из своего кокона прутьев, мотал головой и кричал “нет!” и “не надо!” и “постойте же, что же вы делаете!”, хотя всё явно было уже кончено. Жидкость в котле стала ярко-розовой, как птичья кровь, и перестала бурлить.

Стало очень холодно и запахло тополиными сережками. С белого неба пошёл снег.

Коля зарыдал, скаля ярко-сиреневые от влитого в него потустороннего молока зубы.

Караванщики молчали, склонив головы. Тишина была плотная, горько-соленая, как кровь в Толином рту. Потом стало слышно, как тихо потявкивают, переговариваясь, лисицы, безнадёжно всхлипывает Коля и пищат в корзинке оставшиеся в живых птенцы.