Тёмная ночь

Ни на Толю, ни на Колю, который безвольно обвис в своей клетке и идиотически мычал, пуская сиреневые слюни, внимания никто не обращал.

“Я здесь главный! - подумал Толя, прижимая лезвие ножа к толстому упругому пруту. - У меня - власть над летумом. Я тут - настоящий. Я себя помню. Мне надо Кольку выручать и к маме с папой возвращаться!”

Прут резался плохо, туго, медленно. Можно сказать, совсем не резался, и уж точно за восемь минут, три из которых уже прошли, было не управиться. Лисица Пол-уха подошла к Толе снизу и села, принюхиваясь.

- Тихо ты! - прошептал ей Толя. - У меня для тебя ничего нету, торговаться нечем. Но… пожалуйста, а? Не выдавай!

Лисица склонила голову набок, будто поняла и задумалась. Капля Толиной крови упала ей прямо на нос и Пол-уха слизнула ее раздвоенным розовым языком.

- Взвейтесь кострами, синие ночи, - слабенько, с прихлюпыванием затянул рядом безумный Коля. - Мы - пио… пионеры… примеры-офицеры-скотч-терьеры… Близится эра…

- Живём-ка! - опять громко, будто повторяя магическое заклинание, приказал своему отряду глава черных караванщиков.

Толя прищурился и тот окончательно превратился в его глазах в соседа Николая - ленивого, жадного, дебелого. И тут Толя почувствовал злость - на себя, на Николашу, на летум и его злобных обитателей. Злость была ярко-красная, горячее крови. Как ненавистный сосед втыкал нож в стопку сложенных на кухонном подоконнике газет, соединяя “Сталинградскую Правду” с “Известиями” и “Красным Флотом” - так и Толина злость вдруг пропорола реальности, соединяя каменный костёр, мёртвого птенца, летающих дев, сиреневое молоко, мышей в фартуках и тополиный снег с их барачным домом в советском поселке Химгородок, папиным смехом, запахом щей, маминой горячей рукой на лбу и надтреснутым голосом Илонмихалны.

- Ну, давай же, котолик! Никто не сможет столько, только Толька!

В пальцах его задрожала такая же горячая сила, как когда они с Колей выученными древними жестами потянули на себя воронку летума над мертвым телом и она им подчинилась.

Птутья клетки резались, словно мороженое масло, лопались и дымились.

“Злость сильнее всего!” - понял Толя и выпал из своей клетки прямо на грязный снег у когтистых лап бурой лисицы с оборванным ухом. Та отскочила в сторону, но смотрела молча, не затявкала. Беда пришла откуда Толя ее не ждал - почувствовав резкое исчезновение своей ноши, забеспокоились белые коровы, меж которых была подвешена клетка. Они развернулись, затоптались на месте.