Стальная Хризантема 1. Вредители

Классическая двускатная крыша ― но с немецкой черепицей, красной и добротной. Классического вида вход с бумажными стенами и дверь, что отодвигают вбок ― а перед ним щегольский английский почтовый ящик.

Уже с того место, где стоял Кимитакэ, можно было разглядеть, что почту забрали.

Значит, в доме кто-то живёт.

Школьник зашагал в ту сторону. Чутьё подсказывало: у тех, кто живёт в таких домах, пусть и построенных на дешёвой провинциальной земле, можно получить больше помощи, чем от крестьян, которые всю жизнь растят рис, а питаются чем придётся.

Кимитакэ подошёл к дому, поискал звонок. Но его не было. Вообще, вблизи было заметно, что дом понемногу ветшает: тут и там отходят доски, а над порогом повис едва различимый дух плесени. Кимитакэ осторожно постучал по пустому почтовому ящику, гадая, слышно ли его в доме. Потом набрался смелости, подошёл и просто сдвинул в сторону входную дверь.

Она была не заперта. Чего там ― она была даже закреплена плохо. И стоило Кимитакэ попытаться её сдвинуть ― дверь жалобно хрустнула и вывалилась из пазов.

Какое-то время школьник попытался втащить створку на место. Но створка упорно сопротивлялась и в конце концов оказалась неодолимой. Пришлось её просто прислонить, чтобы было не очень заметно, и только потом протискиваться внутрь.

― Я здесь!― осторожно произнёс он. Но ответа по-прежнему не было.

Перед ним была обширная и довольно запущенная гостиная, оформленная во всё том же старинном стиле, где тут и там проступали европейские веяния. Пахло сыростью. Интерьер, который житель Токио увидит скорее в кино, чем у себя дома: классический высокий пол, яма для жаровни посередине, а на стенах копии гравюр классической эпохи Хокусая.

Но при этом гравюр на стенах очень много, в манере европейских картинных галерей.

И каждая из гравюр изображала убийство.

Кимитакэ, словно завороженный, переводил взгляд со сцены мести сорока двух ронинов к изображению влюблённых, связанных красным поясом, что уже швырнули оземь свои плошки и сейчас бросятся в море с Острова Небесных Сетей ― чтобы потом соскользнуть взглядом к настоятелю из дзенской притчи, что разрубил кота прямо на глазах у заспоривших монахов.

Каждая гравюра по отдельности была может быть и не так страшна и обладала своим шармом ― но собранные вместе, они нависали, душили и едва ли не орали в уши, словно изливая на случайного гостя ощущение смерти и разрушения

Школьник уже почти придумал объяснение такой странной избирательности коллекционера, но тут за спиной послышалось.