Холодный дом

Верую, яко приидеши судити живых и мертвых, и вси во своем чину станут, старии и младии, владыки и князи, девы и священницы; где обрящуся аз? Сего ради вопию: даждь ми, Господи, прежде конца покаяние.

Прежде, чем Илья Павлович успел ему помешать, Тихий перешагнул меловую черту. Он уже сиял, будто полуденное солнце. Больно становилось глазам, если смотреть прямо.

— Но, Владыко Господи Иисусе Христе, сокровище благих, даруй мне покаяние всецелое и сердце люботрудное во взыскание Твое, даруй мне благодать Твою и обнови во мне зраки Твоего образа.

Оставих Тя, не остави мене; изыди на взыскание мое, возведи к пажити Твоей и сопричти мя овцам избраннаго Твоего стада, воспитай мя с ними от злака Божественных Твоих Таинств, молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих. Аминь!

Первыми в него врезались с разгону дети Трофима Балабанова — погодки Фрол, Савва и Кузьма. Соприкоснувшись с сиянием, они лопнули, как мыльные пузыри. Затем исчезла Пелагея, кинувшаяся спасть детей, но последовавшая за ними. Епифан и сам мясник Трофим поплатились за попытку расправиться с Еремеем.

Горбун норовил сграбастать бомбиста за горло, а глава семейства рубанул наотмашь тесаком. Оба исчезли с негромким хлопком. Илья Павлович даже удивился в глубине души, насколько легко Тихий расправляется с опаснейшими порождениями Преисподней. Толстенную старуху Митрофановну, которая оказалась самой хитрой и попыталась сбежать, Еремей догнал в два шага и хлопнул по плечу с закономерным итогом. Бабища растворилась в морозном воздухе.

Последней осталась та самая фигура в чёрном балахоне с низко надвинутым капюшоном. Ни дать, ни взять, сама Смерть, только без косы.

Они застыли друг напротив друга. Преисполненный благодати Еремей Тихий, которого уже язык не поворачивался назвать террористом, и клокочущая тьмой и ненавистью фигура, олицетворяющая в данное мгновение всё Зло. Какое-то время Тьма боролась со Светом на расстоянии. Потом их носители взялись за руки, как Бенджамин Дизраэли и Отто фон Бисмарк на плакате времён Берлинского конгресса, и.

.. От громкого хлопка, подобного взрыву, ротмистр упал навзничь и потерял сознание.

Когда Мещеряков пришёл в себя, с трудом пробиваясь сквозь звон в ушах, его окружали кромешная тьма и тишина. Вытащив из кармана помятый коробок, Илья Павлович чиркнул спичкой. Никого. Ни жандармов, ни бомбистов, ни призраков. Только потухший фонарь и начерченный мелом круг на полу.

Керосина в «летучей мыши» оставалось достаточно. Фитилёк зажёгся легко.