Падшие

Уж не знаю откуда в моей голове появились все эти ужасы, видимо, видосов пересмотрел.

Но он, как и обещал, лишь рисовал. Погружал кончик одного ножа в чашку, и выводил по моему телу странные линии и узоры. Вторым клинком он подправлял рисунок, используя его, как стирательную резинку. Но даже при этом я не успокоился. А ну как он просто размечает линии разреза?

Десять минут этой пытки, где мой мозг рисовал всякие кошмары, а Валера просто водил кончиком камня по коже, растянулись для меня на целую вечность.

А когда он закончил, надо мной снова склонилась Карина, поднеся к губам чашку.

— Пей.

— Что это? Яд?

— Слабительное, блин, придурок! Попытайся мыслить хоть немного логически, а? Ты надежно связан, я могу сделать с тобой все, что угодно. Зачем мне тебя еще и травить?

— Да хрен вас знает, маньяков!

— Это просто отвар. Обладает легким снотворным эффектом. Усыпить не усыпит, но позволит тебе легче войти в состояние транса.

— Наркота, небось? — умом понимая правоту девушки, я все-таки корчил из себя пленного партизана на допросе.

— Да ты что? — возмутился вдруг Валера. — Чтобы я дома такую гадость держал! У меня же дети!

Абсурдность этого заявления — ну реально, как такое мог ляпнуть чувак, распявший меня на столе? — стали последним аргументом, заставившим меня принять неизбежность. Открыв рот, я позволил Карине влить в него теплую жидкость, оказавшейся на вкус чем-то вроде ромашкового с мятой чая.

— Ну, что дальше?

Меня не резали, не насиловали, не пытали, и я немного осмелел.

Настолько, что даже стал подгонять своих пленителей.

— Ждем. — сказал Валера. И запел.

Только это не была песня в традиционном значении этого слова. Просто гортанный тянущийся звук, постоянно меняющий тональность, и заставляющий меня то дрожать от проступающих мурашек, то покрываться потом. Мужчина, кажется, даже не тратил свое время на вдохи и выдохи, а просто вплетал их в это странное пение.

И вскоре реальность покрылась едва заметной сеткой трещин. Мелких, похожих на сколы на лобовом стекле.

Со временем они стали расти, и наконец, осыпались ледяным крошевом, оставив перед глазами лишь тьму.

И при этом ничего больше не происходило. Я не утратил связи со своим телом, прекрасно чувствуя, как оно лежит на деревянном столе. Даже боль от перетянутых веревками лодыжек и запястий осталась со мной. Отключилось только зрение. Чуть позже я понял, что еще и слух. Пения Валеры я больше не слышал.

Стало даже как-то… спокойно.