Из меди и перьев

– Признаться, никогда не любил игр, – нет, он даже не протянет ей руку, чтоб шагнула в его дом, ни за что, будь она хоть трижды девицей. – И в чем ее смысл?

– Смысла нет, – проворковала Кая. – И правил нет, коль скоро это меня забавляет. Хочешь, я докажу тебе, что несчастен?

– Прошу, уходи, или я позову сейчас слуг.

– Хочешь выгнать меня, сир рыцарь? Завтра весь город узнает, что ты испугался девчонки. Не я приходила к тебе каждый вечер.

Эберт молчал. Смотрел на свечу, догоревшую донизу. Как же прав был отец, когда говорил держаться подальше.

– Ты ведь сам не уйдешь, – говорила она. – Ведь не сможешь уйти. Пока не докажешь мне, что я не права. Позволь доказать тебе, что в твоей жизни нет счастья. Нет и не было вовсе. Это может быть очень приятно.

Он подошел к ней. Так близко, что толкни он ее – и она упадет спиной на твердые камни.

Откуда вообще в нем эта жестокость.

Откуда вообще появились столь острые чувства.

– Назови хоть одну причину мне согласиться. Доказать, что несчастен? Что за нелепая сделка?

Она откинула назад голову.

Острые зубки блеснули на свету.

– Ох, рыцарь, сейчас ты не увидишь причины, даже будь она у тебя перед носом. Ты не узнаешь ее, не признаешь, отрицать всеми силами будешь. Но ты согласишься сейчас из упрямства, обиды и злобы. Мы не друзья, рыцарь мой, и не враги, но история наша не кончилась. Иначе хранил бы ты мои свечи, слушал бы речи, зная, что дома дела?

Эберт посмотрел на нее, на то, как билась мелкая жилка на белой шее. Потом подошел к столу, сорвал все еще горящий огарок с иглы подсвечника, быстрым шагом приблизился к ней и сунул ей в руки.

– Забирай.

Горячие капли потекли у нее по рукам и на платье. Свеча развалилась, короткий фитиль затухал и шипел между пальцев. Она даже не вскрикнула от боли. Слегка поморщилась, подула на залитую воском руку, сжала кулак – желтоватые засохшие чешуйки потрескались, упали на пол. Лизнула обожженные костяшки, слегка зашипела.

«Что же ты натворил?» – где-то на задворках ума мелькнула мысль и растаяла.

Никогда не навредил бы он женщине, да только эту хотелось гнать от себя огнем, как в древности – ведьму, праведным гневом и жгучей обидой. У кого повернется язык назвать ее женщиной.

– Уходи, – пробормотал он. – Повеселились и будет. Прощенья я не прошу. Убирайся.

Она скатала руками воск в шарик, потом снова растерла руками.

– Я уйду, но вернусь, – проговорила она. – Вернусь – и в следующий раз ты меня не погонишь.

– Верно, – кивнул рыцарь.