Канарейка

Под окном с опущенными жалюзи две древние кровати – еще советских времен, с металлическими рамами. Между кроватями тумбочка, на которой рассыпаны одноразовые шприцы и лежит обломок каменного угля.

Над тумбочкой тусклый ночник, подвешенный на вбитый в стену гвоздь.

Мочой воняет так, что я закашлялся.

Закрыв платком нос, подхожу ближе.

На серых несвежих подушках жёлто-белые костяные лица. Белки в красных прожилках, крохотные точки зрачков.

Потрескавшиеся губы.

Тот, что слева, что-то почуял, дернулся. Скрипнули широкие брезентовые ремни, перетягивающие высохшее тело.

– Аргыв-ввл! Выр-рыгл! Ры-гы-ры!

Что-то пытается сказать, изо рта тянется густая слюна.

Я перевожу взгляд на соседнюю кровать. Второй не реагирует. Глаза так и смотрят в потолок.

– Канарейки, – шепчу я и аккуратно прикрываю дверь в палату.

* * *

Остается только ждать.

Я послушно следую за Корженёвым. Молчу, внимательно смотрю по сторонам.

Кажется, он привыкает к моему безмолвному присутствию.

И тогда я изображаю панику.

Мы срываемся с места, Неприметный гонит внедорожник к институту, и доктор запирается в кабинете.

Но спустя три дня снова выезжает в город и берёт меня с собой.

Он очень озабочен и сосредоточенно молчалив. Мы проносимся сквозь Москву причудливым маршрутом. Короткие встречи, обмен десятком слов, досадливое цоканье языков – нет, не знаю, нет, не видел. Что вы, библиотека давно закрыта. Зачем вам Читатель, это же легенда…

В институт возвращаемся поздно вечером.

На подъезде к пропускному пункту меня начинает трясти.

Сначала мелко дрожат пальцы. Потом перехватывает горло и темнеет в глазах. Смотрю в окно. На другой стороне улицы стоят три тёмные фигуры. Одновременно они поворачивают головы, смотрят на BMW. Мы сворачиваем к въезду, я теряю их из вида.

Достаю смартфон и привычно гоняю разноцветные кристаллики.

– Да выключите вы звук, – морщится Корженёв, и я давлю качельку громкости. Теперь кристаллики красиво лопаются в полной тишине.

В лифте немного отпускает. Настолько, что я могу нормально говорить и спрашиваю, нужен ли я сегодня вечером.

– Да, посидите в соседней комнате, – бросает доктор и уходит в свой кабинет.

Это плохо. В комнате видеокамеры, поэтому расслабиться не получится, а показывать, что я почуял «белых акул», нельзя.

Почему их чувствую только я? Нет ответа.

Почему их так боится Корженёв? Не знаю.

По идее, ничто не мешает этим людям в хороших деловых костюмах просто расспросить тех, с кем встречался доктор, и приехать в институт.