Канарейка

Дородная тётка в бигуди, за спиной которой плавает в дверном проёме коричневый студень, цедит:

– Из Института он ходит. Сам спрашивай.

И захлопывает дверь.

Я не говорю об этом доктору, а Неприметный больше за мной не следит. Или я его не замечаю.

Мы посещаем все более странные места.

В одной из башен Москва-Сити мы пересаживаемся из одного лифта в другой.

Выходим на этаже, где явно идёт ремонт. Лежат мешки. С цементом?

Не знаю, слишком странный запах. В углу стоят козлы из тёмного тяжелого на вид дерева, свисает с потолка проводка.

Корженёв с портфелем – коричневый, потёртый, тот, что получил от кого-то в клубе. Перешагиваем через сложенные в дверном проёме декоративные панели – на них вырезаны раззявленные в крике детские лица, – идём сквозь пустые стылые комнаты.

Корженёв отодвигает шуршащую пластиковую завесу. Комната освещена подвешенной к потолку «времянкой». В центре сидят кругом десять человек в коричневых балахонах. К бритым головам присосались скользкие на вид полупрозрачные трубки-черви.

Они огромны. Хлюпающие, мерно сокращающиеся тела исчезают в темноте под потолком. Внутри полупрозрачных туш клубится чёрно-красное.

Похоже, что меня сейчас стошнит.

Корженёв расстёгивает портфель, достаёт громоздкий свёрток. Раскатывает на полу – это чехол, полный странных, очень старых на вид инструментов. В левую руку он берет широкий изогнутый нож, покрытый полустёртыми знаками, в правую – квадратную склянку толстого стекла. У неё откидывающаяся крышка, как на банках с вареньем, и мне становится от этого очень смешно.

Сдерживаюсь, чтобы не захихикать. Корженёв делает шаг и аккуратно перерезает червя прямо над головой одного из сидящих.

Подставляет склянку, в неё с мерзким хлюпаньем шлёпается комок сероватой слизи. Еще один.

Доктор закрывает склянку, ставит её на пол. Садится на корточки, придерживает за плечи человека в балахоне – тот заваливается на бок, страшно белеют закатившиеся глаза.

В руке Корженёва пробирка – в такие берут кровь. Он ловко проводит лезвием по шее человека в балахоне.

Там, где сонная артерия. Кровь почему-то бежит вяло. Она почти чёрная, густая, комковатая. Не может быть такой крови у человека.

Пробирка наполняется, он затыкает её, прячет в карман.

Спокойно собирает инструменты, прячет склянку со слизью и командует:

– Теперь уходим.

Но идёт почему-то не к лифтам, а дальше – в тёмный, пахнущий сырым цементом коридор. Я иду следом. Меня трясёт. Прислушиваюсь – нет, это не предчувствие, не то, что было на платформе.