Письма с того берега

Тающая горчинка хорошего дамского парфюма, табачные ноты (воображение рисует портрет бывалого морского волка в компании с неразлучной трубкой), летящие оттенки запаха иммортелей, вытащенного из сена клеверного цветка с заплутавшей в его тонких трубочках-лепестках мелкой букашкой — всё это ненадолго возвращает мне целый мир ощущений, которым когда-то была я.

Лаки

Иногда мне кажется, что я вот-вот уловлю паутинку полузабытого воспоминания, и всё разом станет на свои места. Придут ответы. Помнишь это, моё любимое: «Правильно заданный вопрос уже содержит половину ответа»? Я неправильно задаю вопросы, или же в этом мире слишком много тумана для того, чтобы увидеть суть? Традиционно — не знаю.

Отчего-то мне кажется, что это чистилище. Нетрудно догадаться, что я здесь искупаю. Нелюбовь. Да, и ты нисколько не удивлён, правда? Конечно, ты не мог не знать, что мне всю жизнь было трудно с людьми — они занимали много места в душе, требовали внимания, загружали своими тайнами и эмоциями, теребили, дёргали, хотели присвоить. Трудно сказать, почему именно те, кому я рисковала доверять, так стремились сделать меня собственностью, спрятать в потайной карман души, усадить в перламутровую шкатулочку собственных тесных мыслей. Их было немного, допущенных в ближний круг: мужчин, жаждавших от меня полной самоотдачи — вплоть до растворения, женщин — ревностных подруг, расстреливавших взглядом за малейшую попытку ухода в себя, но я извлекла уроки. Возможно, во мне всегда было в избытке внутренней свободы, и это их провоцировало? Кто знает — тогда мне казалось неудобным спрашивать, а сейчас уже не у кого. Ну, не суть. Я просто с трудом любила людей. Откровенно говоря, когда хорошо понимаешь, любить становится очень трудно. Да? Тебе ведь тоже было непросто со мной, я знаю. Но ты один сумел понять, что мне действительно нужно, и дал то единственное, чем меня можно было привязать, не унижая — полную свободу. Ты любил её во мне и любил меня во всех её проявлениях, и это было так же прекрасно, как начало запомнившейся мне летней грозы — той, из детства, когда ветер ворвался в мир, взрывая покой деревенской улицы, и в туго закрученных спиралях воздуха кружились сорванные листья, оброненные жар-птицей перья, знакомки-феи в цветочных юбочках и одна незадачливая курица.

Мир тумана встретил меня, как обычно, сырым и знобким покоем. Я уже научилась вливаться в него, почти не нарушая зыбкой его многослойности.